Страница 3 из 4
Ник вспомнил Анфису, она училась в Гнесинке на эстрадном, последний курс. Однажды она позвала их с мамой на экзамен-концерт, и он тогда впервые попал в гудящее, как улей, музыкальное царство. Царство гудело на всю улицу: страдало скрипками и ныло виолончелями, ухало тяжёлыми барабанами, кричало трубами и свистело флейтами, переливалось арфами, гнусавило фаготами, звенело трелями роялей. А вдобавок пело человеческими голосами: от народных песен (Нику они напоминали о древних бабульках, давно скончавшихся вместе со своими завалинками) до арий из опер. (Ник представлял себе тучных оперных певцов и певиц, килограммов по двести каждый, не меньше, – иначе, видимо, их слышно не будет, если они потеряют вес. Всё равно что борцы сумо – их специально откармливают, чтобы сила была.) В коридорах академии попадались и музыканты, похожие на гуманоидов. Они явно прибыли из другого измерения, потому что запросто могли сесть на стул посередине коридора и, никого не замечая и ничуть не стесняясь, начать играть. Или петь. Анфиса даже не заметила Ника, увлёкшись распевкой. Она стояла лицом к окну и обращалась к невидимому богу музыки. Всеобщая медитативная отрешённость завораживала. Так деловито и запросто, ничего не смущаясь, могли заниматься искусством только особенные, посвящённые. Профи. Ник отошёл к окну, чуть прикрыл глаза и старательно пропел распевку:
– Мальчик, ты здесь не один вообще-то, – возмутилась чья-то бабушка.
– Да это кошмар какой-то! Ты как себя ведёшь? – возмутился чей-то дедушка. – В очередь встань. Что ты здесь маячишь? Где мать твоя?
Ник продолжал петь.
– Так, – чей-то отец хлопнул его по плечу. – Давай уже. Хватит. Иди на улицу пой.
– Да он блатной, не видно, что ли? – снова вмешался чей-то дедушка. – Его мамаша без очереди лезла. Наглые!
Нику стало не по себе. Пухлый парень лет семи хохотал на весь коридор и фальшиво повторял: «Чики-чики-чики-ту!»
– Прекрати хоть ты! – одёрнула его толстая бабушка в спортивном костюме.
Ник сел на подоконник и надел наушники. В наушниках пела Анфиса. В прошлом году она записала половину сольного альбома, на вторую пока не накопила.
Через полтора часа Аня появилась с тремя букетами роз и одним сырно-колбасным: свёрнутые в розочки салями и пеперони, дубинки сальчичона, петля краковской колбасы, сушки, сыр-косичка, помидоры черри, два мини-багета, балык, три цветных чили-перчика, петрушка и рускус[3]. С претензией на креатив и оригинальность. Аня считала, что дарит такие композиции только она. В любой непонятной ситуации она тащила цветочные букеты женщинам и колбасные – мужчинам. Это помогало договориться с чиновниками, в автомастерских, поликлиниках и даже в турагентстве. Но в музыкалке не сработало.
Мамина беготня за подарками Ника раздражала: как будто он сам не может показать, на что способен! Зачем она унижается перед ними? Унижаться должны бездарные. Ладно если бы там сидели звёзды, как на шоу «Нота», а эти вообще кто такие? Музыканты, что ли? Нормальные музыканты не сидят в захолустной музыкалке – они на сцене, и в клипах, и на шоу.
Ещё через два часа Аня притащила кофемашину. Ещё через три – гипсовый бюст какого-то композитора. Ник всё так же торчал возле двери. Очередь становилась всё меньше и меньше, по крайней мере, Нику так казалось.
– Возьмите, пожалуйста, – Аня поставила бюст на стол прямо перед бородатым. – Это не взятка, не думайте, это подарок школе от нас. Римский-Корсаков…
– Простите, мамочка, – ответила женщина в длинном платье, – но это бюст Модеста Петровича Мусоргского. Это в другую музыкальную школу.
– Кстати, сейчас – номер четыреста семьдесят. Перед вами три человека, – заметил бородатый. – И учтите: мы не можем взять вашего ребёнка без прослушивания. Да и прослушивание не даёт гарантии.
Ник наконец вошёл в кабинет и сразу уверенно представился: «Ник Рокальский, одиннадцать с половиной лет». Анфиса учила, что зрителям всегда нужно широко по-голливудски улыбаться. Он помнил об этом правиле и старательно показывал зубы в широченной улыбке. Комиссия не улыбалась в ответ.
– Здравствуй, Ник. На каком инструменте ты хотел бы играть?
– Ни на каком. Я вокалист.
– Да, нас интересует эстрада, – Аня поправила стоящий на столе бюст Мусоргского и тоже заулыбалась.
– У нас нет эстрадного вокала, – сказал бородатый. – Впрочем, академического тоже. Могу предложить вам поступить на хоровое. Общее фортепиано при этом обязательно. Для всех без исключения, не как основной инструмент, как дополнительный, для общего развития.
– В смысле? – Аня уставилась на бородатого. – Вы нам бэк-вокал, что ли, предлагаете?! Он занимался эстрадой с двух лет, он солист. И клавиши? Он не клавишник.
– Знаете, у вас очень странное представление о хоре, – строго сказала женщина в платье. – У нас не телешоу: никакого бэк-вокала здесь нет и не будет, а будет академическое искусство. Это основа. Без фундамента строить дальше бессмысленно, будь то эстрада или опера. Никому не приходит в голову взять на медицинский факультет студента, который не учил в школе ни химии, ни биологии. Зато бытует мнение, что музыкантом стать проще простого. Вы знаете, что подготовка музыканта занимает в два раза больше времени, чем хирурга? Хирург учится семь лет, а музыкант – восемь лет в школе, потом четыре года училища и четыре в институте. Итого шестнадцать.
– А вы, собственно, кто и что преподаёте? – спросила Аня.