Карамболь

Глава 1. Одиночество и декоративная капуста под окном

Существует широко распространённое, хотя и совершенно ошибочное мнение, будто одиночество в большом городе – вещь унылая и гнетущая. Фердинанд Пирс, оставшийся на две недели полновластным хозяином половины дуплекса на одной из скромных улочек Вестминстера, готов был с этим поспорить. После вчерашнего отбытия его родителей, Ричарда и Алисии Пирс, на морской курорт в Брайтон, он обнаружил, что одиночество бывает разным. Бывает одиночество узника в камере-одиночке, а бывает – отшельника в собственных апартаментах. Причём отшельника, располагающего неплохой библиотекой, полностью укомплектованной кухней и запасом джема, которого хватило бы, чтобы усладить горло самого прожорливого отшельника во всей христианской Европе.

Он развалился в глубоком кожаном кресле в гостиной – кресле, которое его отец, известный инженер-мостостроитель, использовал исключительно для того, чтобы, сидя в нём, с важным видом читать газеты, демонстрируя тем самым свою респектабельность. Кресло, освобождённое от бремени родительского авторитета, оказалось на удивление комфортным. Воздух в комнате был густым и неподвижным. Пылинки, подхваченные последними лучами заходящего солнца, которые робко пробивались сквозь щели между портьерами, плясали в их багровом свете немой и безумный танец. Фердинанд следовал взглядом за этим мельтешением, находя в нём странное, почти гипнотическое успокоение.

Тишина – вот что было самым непривычным. Не та благословенная тишина, что наступает глубокой ночью, а тревожная, гулкая пустота, возникшая на месте привычного уклада. Отсутствие размеренного скрипа отцовских перьев в кабинете, отсутствие лёгкого, как шелест крыльев моли, шуршания платья матери по ковровым дорожкам. Ричард Пирс, наставляя перед отъездом сына, произнёс свою обычную речь с таким видом, будто оставлял его не в родном доме, а на ответственной вахте одного из своих сооружений.

«Прояви особую ответственность, Фердинанд, – говорил он, поправляя очки. – Не забывай о распорядке, чистоте и чести. И, пожалуйста, – тут его взгляд становился особенно пронзительным, – никаких излишеств».

Под «излишествами» он, безусловно, подразумевал любые попытки превратить их безупречно чистое, строгое жилище, в место, где пахнет не мебельным воском и дисциплиной, а, не дай Бог, хаотичной жизнью. Фердинанд лениво перевёл взгляд на потолок с лепным карнизом, безупречно белым, как зубной протез дантиста. Он был царём этих квадратных ярдов. И, как всякий уважающий себя монарх, испытывал приступ скуки, граничащей с желанием переписать всю историю Великобритании или объявить войну соседнему государству.

Соседнее государство, в лице семьи Паркеров, обитало по ту сторону общей стены. А общий палисадник перед фасадом их старинного двухэтажного дуплекса формально разделяла клумба с декоративной капустой. И если дом Пирсов напоминал музей, где всё можно было трогать, но только через стерильную салфетку, то дом Паркеров был живым, дышащим, шумным и пахнущим организмом. Пах он, в основном, свежим хлебом, исходящим от пекаря, мистера Паркера, и резким ароматом лака для волос – данью профессии миссис Паркер, парикмахера. Сейчас и оттуда доносилась лишь приглушённая возня – похоже, Уолли, их двадцатиоднолетний сын-оболтус, копался в своём мотоцикле во внутреннем дворике. Звук этот, обычно раздражающий, сейчас казался Фердинанду почти родным. Единственным доказательством, что мир за стенами ещё существует и даже по-своему функционирует.

Мысль о мире вернула его к другой, куда более насущной проблеме. К Джулии. Джулии Нуньес. При одном её имени в груди что-то сладко и тревожно сжималось. Она была его глотком свежего воздуха, его личным, сбивающим с толку и таким желанным нарушением всех правил. Дочь испанских эмигрантов, людей состоявшихся, но живших скромно, Джулия обладала огнём, которого так не хватало бледному, педантичному миру Фердинанда. Но Джулия, при всей своей живости и насмешливом блеске в глазах, оказалась непоколебима в вопросах приличий.

«Нет, Ферди, ни за что! – заявила она ему вчера, с решительным видом потрясая своим изящным пальчиком. – Пока твоих родителей нет, я не переступлю порог твоего дома. Мне что, с ума сойти и нарушать приличия? Чтобы потом вся твоя родня и соседи смотрели на меня, как на падшую женщину? Да твоя матушка, я уверена, за милю чувствует неподобающие мысли! Могу только ненадолго заглядывать к тебе днём. Или вечером посидеть на скамейке у дома. И это всё!»

Он пытался возражать, ссылаясь на их взрослость, на уникальность ситуации, но она была непреклонна, как скала Гибралтара, откуда, собственно, и была родом её семья. Всё, что она ему позволила, – это их обычные прогулки, визиты в кофейню при кондитерской на Бейкер-стрит, где она с наслаждением уплетала эклеры, облизывая крем с кончиков пальцев, сводя его с ума, или, в лучшем случае, поход в кино. «Приличные места», – как она это называла. Фердинанд со стоном откинулся на спинку кресла. Он был пленником собственного дома, царём, которому не над кем было царствовать, и мужчиной, чья возлюбленная предпочитала общество эклеров уединению в его обществе.

Чтобы отогнать накатывающую волну фрустрации, он решил обойти свои владения. Дуплекс, в котором они жили, был одним из тех крепких, респектабельных домов, что сохранились в Вестминстере с конца позапрошлого века. Два абсолютно симметричных входа под одним общим фасадом из темно-красного кирпича, два ряда таких же одинаковых окон с белыми рамами. Фасад их половины, благодаря стараниям матери, всегда безупречно выкрашен, латунная дверная ручка начищена до зеркального блеска. У Паркеров же краска на откосах слезала, а на их половине палисадника за общей клумбой буйно росли одуванчики и какие-то сорняки, которые миссис Пирс в разговорах с мужем презрительно именовала «растительностью, недостойной Вестминстера».

Фердинанд Пирс прошёл из гостиной в столовую. Длинный стол, накрытый тяжёлой скатертью, восемь стульев с гнутыми спинками – всё говорило о готовности в любой момент принять гостей, которые никогда не приходили. На стене висели гравюры с изображениями знаменитых английских мостов, немое напоминание о профессиональном долге отца. Воздух пах полиролем – тем самым мебельным воском, который был неотъемлемой частью атмосферы этого дома, вытеснившей когда-то все другие запахи.