Карамболь

Глава 9. Трактат о дурашливом молодом бульдоге и старом мудром мейн-куне, с отступлениями о природе вражды и примирения

Существует старое как мир наблюдение, что домашние питомцы со временем приобретают черты своих хозяев. Скажу вам больше: это одно из тех удобных заблуждений, в которое люди верят, потому что оно льстит их самолюбию. Мы охотно представляем себя этакими Пигмалионами, способными вылепить свой образ и подобие даже из безмолвной твари. На самом деле, если уж на то пошло, чаще случается обратное – это мы, сами того не замечая, начинаем походить на своих питомцев. Например, Ричард Пирс знал одного джентльмена, живущего неподалёку от Сеймур-стрит, чей бульдог отличался невероятным упрямством, и через пять лет владелец пса мог с тем же успехом участвовать в собачьих выставках – до того он стал похож на свою собаку выражением лица и манерой упираться в споре всеми четырьмя лапами.

Семейства Пирсов и Паркеров, как уже упоминалось, уживались вместе, как кошка с собакой. И что примечательно, в отношениях их питомцев эта древняя английская мудрость находила своё самое буквальное, карикатурное и, можно сказать, исполненное глубокого смысла воплощение. Если Ричард Пирс и Джинджер Паркер могли, поджав губы, почти вежливо кивнуть друг другу при встрече, а их супруги ограничиваться ледяными взглядами через разделительную клумбу их палисадника, взглядами столь острыми, что на клумбе могла засохнуть декоративная капуста, то их пушистые домочадцы в прежние времена вели свою, куда более откровенную и шумную войну. Войну, полную трагикомических недоразумений, ложных маневров и актов невероятного героизма.

Со стороны, повторимся, могло показаться, что питомцы переняли худшие черты своих хозяев. Но это было поверхностное и несправедливое суждение. Возьмем, к примеру, Тэффа. Тэфф, или Тэффи, как его иногда нежно называла Алисия Пирс, был английским бульдогом в самом классическом его понимании. Он, словно создан по чертежам какого-то викторианского инженера, одержимого идеей компактности и мощности. Представьте себе маленький, но очень тяжёлый диванчик на четырёх ножках, который вдруг ожил, обзавелся слюнявой мордой, полной трагического недоумения перед мирозданием, и решил отправиться на прогулку. Вот это и есть Тэффи.

Его телосложение вызывало уважение. Он был низок, приземист и невероятно широк в груди, как упитанный борец, досрочно вышедший на пенсию и предавшийся размышлениям о бренности бытия. Его лапы, всегда слегка вывернутые, несли его тушку над землёй с видом древнего, непоколебимого достоинства. Шерсть его, короткая и глянцевая, цвета хорошего палевого эля, идеально облегала мощные мускулы. А его морда! О, его морда была настоящим шедевром биологического конструирования! Черная маска-намордник придавала ему суровое выражение старого полковника, которого только что разбудили ночной тревогой. Но стоило вам заглянуть ему в глаза – большие, темно-карие, невероятно добрые и всегда слегка увлажненные, будто он вот-вот расплачется от умиления при виде котенка или от жалости к самому себе. Стоило Тэффи обнаружить, что его миска преступно пуста, – и весь образ сурового вояки мгновенно рассыпался. Его знаменитый бульдожий прикус и нижние клыки, торчащие в разные стороны, как кривые зубы у старой пилы, придавали его физиономии комично-озабоченное выражение. Особенно когда он, громко сопя и фыркая, словно маленький паровоз, пытался унюхать что-то интересное. А его хвост! Это был не хвост, а некий кургузый придаток, вроде того, что остается у ящерицы, когда её хвостовая часть уже отвалилась в минуты опасности. Иногда в моменты радости Тэфф вилял не этим обрубком, а всем своим корпусом, отчего его задняя часть ходила ходуном, угрожая опрокинуть всё, что находилось поблизости.

Тэфф был ходячим воплощением добродушного недоразумения. Его душа, как были уверены Пирсы, была душой бесстрашного пса-защитника, героя, готового броситься на медведя ради хозяина. Но его тело и некое врожденное, трагическое мироощущение упрямо противились этому.

Он был трусоват, и это еще мягко сказано. Он панически боялся всего неожиданного: громкого смеха (считая его, видимо, предвестником конца света), хлопнувшей двери, собственного отражения в зеркале (встреча с этим незнакомым увальнем всегда заканчивалась паническим бегством) и, разумеется, кота Арчибальда. При виде последнего Тэфф замирал на месте, издавал глухое, неуверенное хрюканье, полное недоумения и ужаса, и, пятясь, пытался спрятаться за ноги хозяина, забывая о своих внушительных габаритах. Зрелище полуцентнера дрожащего от страха бульдога, пытающегося укрыться за одной человеческой ногой, было одновременно жалким и до смешного комичным.

Но в безопасной обстановке он был неистощим на забавы. Тэфф мог внезапно, без видимой причины, начать носиться по коридору, тяжело топая и скользя на паркете, с видом безумного демона, преследующего невидимого врага, а затем так же внезапно остановиться, сесть и с видом полнейшего недоумения начать яростно чесать за ухом, словно пытаясь стряхнуть саму мысль о только что случившемся безумии. Его храп по ночам напоминал работу небольшой, но упорной паровой машины, раскочегаренной под всеми парами. Во сне он не только храпел, но и поскуливал, и чавкал, ведя оживлённые диалоги с воображаемыми противниками или мечтая о миске с едой. Прогулка для Тэффа была не столько физической активностью, сколько метафизическим действом. Он мог застыть посреди тротуара, усесться на землю и смотреть на прохожих с видом мудреца, созерцающего бренный мир и находящего его полным несуразностей. Уговорить его сдвинуться с места было подвигом, достойным Геркулеса.

А теперь, для контраста, представьте его оппонента – кота Арчибальда. Если Тэфф был похож на диван, то Арчибальд – это большой пуф, обитый дорогим мехом и возведенный в ранг божества. Это был целый пушистый институт северо-американских по происхождению, но, волей случая, ставших англосаксонскими привычками и традициями. Вот такой странный замес, воплощённый в кошачьем обличье. Его размеры поражали воображение. От кончика носа до кончика хвоста он был длиной с добрую часть Честерфилда в гостиной Паркеров. Шерсть его, длинная и густая, цвета мокрого асфальта с едва заметными дымчатыми полосами, всегда лоснилась от здоровья и собственного непоколебимого достоинства. Она никогда не скатывалась в колтуны, ибо Арчибальд не допускал такого непорядка в своем королевстве, посвящая уходу за ней несколько часов в день с видом жреца, совершающего священный ритуал.