Страница 28 из 66
Лицо Дуботолка, мрачное и суровое, выплыло откуда-то, будто из тумана. Он хлопотал возле лежащего, потом взглянул на меня и захохотал. Мне показалось, что я сошел с ума. Я встал и, обезумевший, почти потерявший сознание, вытащил из кармана второй пулгак. Мне казалось очень простым взять его, поднести к виску и..
— Не желаю, не желаю я больше!
— Ну чего ты, хлопец, чего, милый, – услышал я голос Дуботолка. – Это ведь не ты его оскорбил, он нас с тобою хотел опозорить. Ничего, за тобою еще два выстрела. Вишь ты, как тебя корчит! Это все с непривычки, от чистых рук да совестливого сердца. Ну.. ну.. ты ведь не убил его, нет. Он только оглушен, как бугай на бойне. Вишь, как ты его ловко. Отстрелил кусок уха да еще и по голове кожу вспорол. Ничего, полежит неделю, выздоровеет.
— Не надо мне ваших двух выстрелов! Не желаю! – кричал я, как ребенок, и едва не топал ногами. – Дарю ему этих два выстрела!
Ворону подхватили мой секундант и еще какой-то шляхтич, у которого все лицо состояло из большущего вздернутого носа и небритой бороды. Они понесли его куда-то.
— Пускай берет себе этих два выстрела!
Лишь теперь я понял, каково это – убить человека! Лучше, наверное, подохнуть самому. И не то чтобы я был таким уж святым. Совсем другое дело, если такое произойдет в стычке, в битве, в запале. А тут темная комната и человек, который прячется от тебя, как крыса от фокстерьера. Я выстрелил из обоих пулгаков в стенку возле потолка, бросил их оземь и пошел.
Когда я зашел в комнату, где произошла ссора, Ворону положили уже в одной из дальних комнат под надзором родственников Дуботолка, а компания опять сидела за столом. Я хотел идти сразу же – не пустили. Дуботолк усадил меня рядом с собою и объяснил:
— Ничего, хлопец. Это от нервов у тебя. Он жив, будет здоров – чего еще? И он будет теперь знать, как натыкаться на настоящих людей. На, выпей.. Я скажу тебе, что ты настоящий человек. Так дьявольски хитро и так мужественно ждать всех трех выстрелов – это мало кто мог совершить. И это хорошо, что ты благороден, ты ведь мог убить его двумя остальными пулями – и не сделал этого. Мой дом сейчас до последнего Креста благодарен тебе.
— И все-таки это плохо, – уточнил один из шляхтичей. – Такая выдержка, она не от человека.
Дуботолк встряхнул головою.
— Сам виноват, свинья. Сам полез, пьяный дурак. Кто бы еще надумал кричать о деньгах, кроме него. Ты ведь знаешь, что он к ней сватался и получил гарбуза. Я уверен, что пан Андрей значительно более обеспеченный человек, нежели Яновские. У него голова, работа и руки, а у последней женщины их рода – майорат, на котором надо сидеть, как собаке на сене, подохнуть от голода на сундуке с деньгами.
И обратился ко всем:
— Господа, я надеюсь на честь всех вас. Мне кажется, о том, что случилось, стоит помалкивать. Это не делает чести Вороне – черт с ним, он заслуживает каторги, но это не делает чести и вам, и девушке, имя которой трепал на пьяном языке этот молокосос.. Ну а мне тем более. Единственный, кто держал себя как мужчина, это Белорецкий, а он, как настоящий мужчина, скромный человек.
Все согласились. И гости, видимо, умели держать язык за зубами, потому что по окрестностям никто и словом не обмолвился об этом происшествии.
Когда я уходил оттуда, Дуботолк задержал меня на крыльце.
— Коня тебе дать, Андрусь?
Я умел ездить, но хотел пройтись пешком и оправиться после всего.
— Ну, сам гляди.
Я пошел домой по вересковой пустоши. Была уже глубокая ночь, луны не было видно за тучами, но какой-то неопределенный, болезненно-серый свет заливал пустоши. Порой вздрагивал под порывами ветра сухой вереск, порой властвовала тишина. Громадные стоячие камни попадались у дороги. Угрюмая это была дорога! Тени разрастались, пересекали ее. Мне слегка хотелось спать, и я ужаснулся от одной мысли, что надо идти по дороге, миновать парк, шагать у Волотовой Прорвы. Лучше было опять пойти по пустоши и отыскать тайный лаз в ограде.
Я сошел с дороги, почти сразу попал в какую-то топь, перепачкал сапоги, потом выбрался на сухой вереск, потом опять попал в грязь, уперся в длинное и узкое болото. Ругая себя за то, что совершил большой круг, я взял налево, ближе к зарослям на берегу реки (я помнил, что там было сухо, и к тому же река немного осушает около себя влажную местность), выбрался вскоре на ту же тропу, по которой шел к Дуботолку, и, оказавшись в половине версты от его дома, пошел возле зарослей в направлении Болотных Ялин. Парк уже вырисовывался верхушками деревьев версте в полторы впереди, когда какое-то непонятное чувство остановило меня. То ли ощущения мои, обостренные в этот вечер водкой и опасностью, то ли какое-то непонятное шестое чувство выразительно сказали мне, что я не один на равнине.
Что было это, другое, я не знал, но был уверен, что оно еще далеко. Я ускорил шаги, быстро миновал тот язык трясинного места, в который влез недавно и который преграждал мне путь. Получилось так, что я стоял почти у зарослей, прямо передо мною в версте был парк Болотных Ялин, трясинная лощина метров в десять шириной отделяла меня от того места, где я находился сорок минут назад, где всунулся в топь (я потерял эти минуты, чтобы совершить круг). За лощиною лежали пустоши, ровно освещенные все тем же неопределенным светом, а за ними – дорога. Если повернуться назад, то далеко в правой стороне моргал последний огонек в доме Дуботолка, мирный и розовый, а в левой стороне, тоже далеко, за пустошами виднелись развесистые и огромные верхушки Яновской пущи. Но она была очень-очень далеко, на границе пустошей и болот.