Страница 17 из 66
Глава четвертая
Жители Волотовой Прорвы, видимо, не очень любили ездить на большие балы. Я сужу так потому, что не часто бывает в таком захолустье совершеннолетие единственной наследницы майората, и все-таки через два дня в Болотные Ялины съехалось никак не более четырех десятков человек. Пригласили и меня, хотя я согласился с большой неохотой: я не любил провинциальной шляхты и к тому же почти ничего не сделал за эти дни. Не зафиксировал почти никаких новых записей, а главное, ни на шаг не продвинулся вперед, чтобы разгадать тайну этого чертова логова. На старом плане семнадцатого века никаких слуховых отдушин не было, а шаги и стоны звучали каждую ночь на зависть регулярно.
Я ломал голову над всей этой чертовщиной, но ничего не мог придумать.
Так вот, впервые, может, за последние десять лет дворец встречал гостей. Зажгли плошки перед входом, сняли чехлы с люстр, сторож на этот раз превратился в швейцара, взяли из окрестных хуторов еще троих слуг. Дворец напоминал нарумяненную бабушку, которая в последний раз решила пойти на бал, вспомнить молодость и потом лечь в могилу.
Не знаю, стоит ли описывать этот шляхетский съезд? Хорошее и вполне правильное описание чего-то похожего вы найдете у Хвельки из Рукшениц, незаслуженно забытого нашего поэта. Боже, какие это были экипажи! Старые, с покоробленной кожей, совсем без рессор, с колесами в сажень высотою, но обязательно с лакеем на запятках (у «лакеев» были черные от земли руки). Что это были за кони! Росинант показался бы рядом с ними Буцефалом. Костлявые, с нижней губой, отвисшей, как сковородник, с изъеденными зубами. Упряжь почти из веревок, зато там и сям на ней блестят золотые бляшки, перекочевавшие с упряжи «золотого века».
«Что это творится на свете, люди добрые? Когда-то один пан ехал на шести конях, а сейчас шесть панов на одном коне». Весь процесс панского разорения в одной этом ироническом белорусском изречении.
Берман-Гацевич стоял за моей спиною и отпускал иронично-деликатные замечания насчет прибывающих:
— Взгляните, какая свирепа. На ней, наверное, кто-то из Сасов ездил: заслуженный боевой конь.. А эта паненка, видите, как разоделась: прямо как престольный праздник на святого Антония. А вот, видите, цыгане.
«Цыганами» он назвал действительно странную артель. На обычном возу подъехала к подъезду самая удивительная компания, какую мне приходилось видеть. Тут были и паны, и паненки, человек девять, одетые пестро и бедно. И сидели они на возу густо, как цыгане. И полог был на четырех палках, как у цыган. Не хватало лишь собаки, бегущей под колесами. Это был пришедший в упадок род Гринкевичей, кочевавших с одного бала на другой и так, главным образом, кормившихся. Они были дальней родней Яновских. И это были потомки «багряного властелина»! Господи, за что караешь!!!
Потом приехала какая-то пожилая дама в очень богатом, некогда аксамитном наряде, сейчас значительно поношенном, в сопровождении худого, как хлыст, с явно холуйским лицом молодого человека, который нежно прижимал ее локоток.
Она надушилась таким плохим парфюмом, что Берман начал чихать, когда она вошла в зал. А мне показалось, что вместо нее кто-то внес в комнату большую суму с удодами и оставил ее тут на радость окружающим. Разговаривала дама с самым настоящим французским прононсом, который, как известно, сохранился на земле лишь в двух местах: в Париже и в застенке Кобыляны под Оршей.
И другие персоны были удивительны. Потрепанные или слишком гладкие лица, жадные глаза, глаза изнуренные, глаза умоляющие, глаза с чертенятами. У одного франта глаза были огромными и выпуклыми, как у саламандры подземных озер. Я смотрел на церемонию представления (некоторые из этих близких соседей никогда не виделись и, наверное, не увидятся больше – старый дворец, может, впервые за восемнадцать лет видел такой наплыв гостей) из-за двери, звуки плохо долетали до меня, так как в зале уже дудел оркестр из восьми заслуженных инвалидов Полтавской битвы. Я видел галантно улыбающиеся замасленные лица, видел тянувшиеся к руке хозяйки губы. Когда гости наклонялись, свет падал сверху и носы казались на удивление длинными, а рты проваленными. Они беззвучно расшаркивались, склонялись, беззвучно говорили, и у них вырастали носы, потом улыбались и отплывали дальше, а на их место плыли все новые, новые. Это было – как в кошмарном сне.
Они оскаливались, как выходцы из могилы, целовали руку (и мне казалось, что они сосут из нее кровь), беззвучно отплывали дальше. А она, такая чистая в своем белом открытом платье, только краснела иногда спиною, если слишком пылко приникал к ее руке какой-нибудь новоявленный донжуан в облегающих панталонах. Эти поцелуи, как мне казалось, пачкали ее руку чем-то липучим и нечистым.
И лишь теперь я понял, как она, собственно говоря, одинока не только в своем доме, но и среди этой шайки.
«Что это мне напоминает? – подумал я. – Ага, пушкинская Татьяна среди кикимор в шалаше. Обложили бедняжку, как лань во время охоты».
Тут почти не было чистых взоров, но зато каковы были фамилии! Мне все казалось, что я сижу в архивах и читаю древние акты какого-нибудь Пинского копного суда.
— Пан Савва Матвеевич Стаховский с сыном, – оглашал лакей.
— Пани Агата Юрьевна Фалендиш-Хоболева с мужем и другом дома.
— Пан Якуб Барбаре-Гарабурда.
— Пан Матей Мустафович Асанович.
— Пани Ганна Аврамович-Босяцкая с дочерью.
А Берман стоял за моей спиною и отпускал замечания. Он впервые за эти дни понравился мне, столько злобы было в его высказываниях, такими жгучими глазами встречал он каждого нового гостя, и особенно молодых.