Верой и Правдой

— А что опаснее? – возразила она, не повышая голоса. – Чтобы ты пошёл и тебя сразу схватили? Чтобы Фёдор Аникич пошёл и навлёк подозрения на всю округу? Я – женщина. Меня меньше заметят. Я могу прийти в контору под видом просительницы – справиться о наследстве, о бумагах покойного отца. Или подождать его у кабака, где он обычно сидит. Я не буду его вербовать. Я буду его слушать. Жаловаться вместе с ним. А потом.. потом скажу, что у меня есть знакомый человек, тоже обиженный несправедливостью, тоже ищущий правды. Что он мог бы помочь. И спрошу, нет ли у Ипата Сысоевича каких бумаг, которые эту несправедливость доказывают. Не про Еремеева прямо, а в общем. Чтобы «правду людям показать».

Денис слушал, и его охватывало смешанное чувство восхищения её смекалкой и леденящего ужаса. План был рискованным, но не лишённым изящества. И совпадал с его собственными идеями на этот счёт! Использовать не корысть, а обиду и желание мести. И доброе женское лицо действительно было лучшим вариантом в этой ситуации.

— А если он заподозрит? Если донесёт? – спросил он, уже тише.

— Тогда он донесёт на какую-то неизвестную женщину, которая приходила жаловаться на жизнь, – пожала плечами Дуняша. – Меня опишут: молодая, в простом платье, с поморским говором. А таких в Архангельске многие сотни. А я к тому времени уже вернусь сюда. И мы снова что-нибудь придумаем.

— Нельзя, – упрямо сказал Денис. – Я не позволю тебе рисковать. Ты же..

— Я жду ребёнка, – договорила она за него, и в её голосе прозвучала сталь. – И именно поэтому я должна это сделать. Чтобы наш ребёнок родился не в мире, где правят Еремеевы и Вешняковы, а в том, который мы с тобой отстоим. Может, это слишком самонадеянно. Но сидеть и ждать, пока ты придумаешь, как всё сделать без риска, – это тоже риск. Риск упустить время. Риск, что Пашку сгноят в остроге. Риск, что «Дар Феникса» достигнет столицы. Я не прошу тебя отпустить меня одну. Пусть Леонтий Прокопьич будет рядом. Он подвезёт, подождет где-нибудь неподалёку, подстрахует. А я сделаю то, что должна.

Фёдор смотрел то на Дениса, то на Евдокию, и в его глазах читалось одобрение.

— Баба у тебя с головой, – хрипло сказал он. – И с сердцем. План, почитай, здравый. Опасный – да. Но на нашей земле и тихая вода подо льдом бывает смертельна. Я за то, чтобы попробовать. Но подготовится хорошенько нужно. И продумать всё до мелочей.

Денис видел, что сопротивление бесполезно. Дуняша, раз приняв решение, была неумолима. И он понимал, что она, в сущности, права. Риск был чудовищным, но бездействие было смертным приговором их общему делу.

— Хорошо, – сдавленно сказал он. – Но только при условиях. Первое: Леонтий будет рядом, с нартой, в готовности уйти мгновенно. Второе: ты не назовёшь своего имени и не скажешь ни слова про меня. Третье: встреча будет одна. Если не выйдет – больше не суёмся. И четвёртое: ты вернёшься не сюда, а на другую, глухую тоню, которую укажет Фёдор. На всякий случай. И я поеду с тобой до условленного места.

Дуняша кивнула, принимая условия.

— Договорились.

Подготовка заняла два дня. Первым делом нужно было составить легенду. Дуня становилась Авдотьей, вдовой небогатого холмогорского рыбака, погибшего прошлой осенью на промысле. Она приехала в Архангельск хлопотать о наследстве – якобы её муж перед смертью брал ссуду у купца, и теперь нужно разобраться с бумагами, не осталось ли долга. Легенда была правдоподобной, банальной и давала повод появиться в конторе и задавать вопросы о документах.

Затем – внешность. Агриппина достала из сундука свой самый поношенный, но чистый сарафан из синей крашенины и потёртую, но тёплую душегрейку на заячьем меху. Платок нужно было повязать так, как носили замужние женщины Поморья – концами назад. И главное – речь. Дуняша с детства знала и городской говор, и деревенский. Нужно было вспомнить и слегка утрировать холмогорские особенности – особое произношение «о», некоторые местные словечки. Она репетировала перед Агриппиной, и старуха, посмеиваясь, поправляла её: «Скажи «завсегда», а не «всегда», «покуль», а не «пока»».

Параллельно Леонтий Прокопьич, который должен был играть роль её «дядьки», возчика, выезжал на разведку. Он выяснил, когда подьячий Ипат Сысоевич обычно заканчивает работу и в какой именно кабак идёт пропустить чарку-другую. Выяснил и расположение запасного выхода из кабака «У якоря» на глухой переулок, куда могла бы подъехать нарта. Всё было готово.

Ночь перед выездом они провели без сна. Денис, лёжа рядом с Дуняшей в темноте, чувствовал, как напряжено её тело, как часто и гулко бьётся её сердце.

— Страшно? – тихо спросил он.

— Страшно, – так же тихо призналась она. – Но когда я думаю о Пашке там, в каменном мешке.. о тебе, которого объявили врагом.. о том, что эти люди хотят сделать с Россией.. Страху становится меньше. Он как лёд – пока стоишь на месте, холоден, а как двинешься – ломается под ногами.

— Я буду рядом. Не в самом городе, но на последней тоне перед ним. Буду ждать. Если к ночи вы не вернётесь.. я пойду тебя искать.

— Не надо, – резко сказала она. – Если я не вернусь, значит, дело плохо. И тебе нужно бежать дальше, в Питер, без меня. Одному. Чтобы хоть кто-то донёс правду. Обещай!

Он не ответил, только крепче обнял её, прижавшись лицом к её волосам, пахнувшим дымом и ещё чем-то неуловимым и родным. Обещать такое он не мог.

Утро было морозным и ясным. Небо – ярко синим, а воздух казался колючим до хруста. Леонтий Прокопьич уже ждал у избы с лёгкой, но быстрой оленьей нартой. Дуняша, в своём «бедняцком» обличье, с узелком, где лежали чёрствый хлеб и ломоть сала, выглядела хрупкой и совсем юной. Агриппина, перекрестив её, сунула в руку маленький, тёплый ещё из печи калачик.

— На счастье, дитятко. Возьми.

Фёдор Аникич молча потрепал Дениса по плечу. Тот в последний раз взглянул в глаза Дуняше – синие, глубокие, полные решимости. Ни слов, ни поцелуев. Только кивок. Она уселась в нарту, Леонтий щёлкнул языком, и пара крепких оленей рванула с места, быстро унося их по узкой тропе в лес, в сторону зимней дороги на Архангельск.