Верой и Правдой

Глава 22

Следующее утро началось с густого, молочного тумана, спустившегося с озера и закутавшего всю округу в плотную, влажную вату. Воздух был неподвижен и тих, звуки приглушены, границы мира стёрты. В такую погоду, как рассказывал Фёдор, поморы обычно не выходили в море – в белой тьме можно было налететь на подводные камни. С озёрами чуть проще. И для Дениса этот день был назначенным – день первого выхода на дальнее озеро за щукой. Пока Дуняша, проснувшись от холода, раздувала угли в печи, Денис с Фёдором готовили снасти в предбаннике.

Фёдор достал особые, поморские снасти – несколько гибких, отполированных временем березовых прутов, к вершинам которых были привязаны жильные лески. Крючки были самодельные, кованые из хорошего железа, с длинным цевьём.

— На большую рыбу и замыслы должны быть не мелкие, – пояснял старик, прилаживая к леске тяжёлое, грубо обработанное свинцовое грузило. – На озере, куда идём, щука крупная – не городская суетливая мелочь. Она ленива, сыта и хитра. Её не спугнёшь криком, не возьмёшь наскоком. К ней нужно подбираться тихо, как к спящему зверю. И предложить ей нужно не блестящую безделицу, а то, во что она сама верит, знает и любит. – Он достал из берестяного туеска несколько пойманных пескарей и плотвичек, ещё живых, трепещущих в мокрой траве. – Вот её вера. Натуральная, простая. Как и правда, которую ты ищешь.

Дуняша, выйдя из бани с парным шлейфом, подала им глиняный горшок с горячей крупой.

— Возьмите, с пути проголодаетесь. И ты, Денис, смотри, аккуратно на веслах. В тумане-то. Не засни.

— Не засну, – улыбнулся он, принимая горшок. Тепло еды и её заботы разлилось по телу, согревая лучше любой одежды.

Карбас отчалил от берега бесшумно, будто плывя не по воде, а по воздуху. Фёдор стоял на корме, правя длинным, темным от смолы кормовым веслом-гребком. Денис сидел на вальке, работая парными вёслами, стараясь попасть в ритм старика. Они скользили в тумане, который расступался перед носом лодки и тут же смыкался за кормой, оставляя их в маленьком, движущемся пузыре видимости. Было странное чувство полной отрезанности от мира, от времени, от всех заговоров и опасностей. Существовали только скрип уключин, плеск воды о борт да пронзительные крики чаек, невидимых в молочной пелене.

— Правильно гребёшь, – одобрительно бросил Фёдор. – Чувствуешь воду. Это главное. Городской человек воду преодолевает, борется с ней. А помор – с водой договаривается. Она – не враг, а дорога. И как по любой дороге, по ней нужно идти с уважением.

Они плыли долго, ориентируясь, как казалось Денису, на чистое чутьё Фёдора. Наконец, туман стал редеть, сереть, и впереди показался тёмный, поросший лесом берег, а за ним – более широкая водная гладь. Они миновали протоку. Это было другое озеро, большее и, как сразу почувствовал Денис, более глубокое и холодное. Вода здесь была цвета тёмного свинца, почти чёрная, и даже в безветрии на её поверхности ходила мелкая, неспокойная зыбь.

Фёдор направил карбас к длинному, вдающемуся в озеро мысу, густо заросшему низкорослой, корявой сосной. У самого берега, среди полузатопленных коряг и бурелома, он сделал знак остановиться.

— Вот она, щучья сторона, – прошептал он, как бы боясь спугнуть невидимых обитателей. – Место глухое, тихое. Рыба здесь стоит на ямах, под корягами. Любит такие крепкие места, где чувствует спиной опору. Летом она по мелководьям гуляет, а эту пору – сюда, в глубину, в омуты, скатывается. Здесь её и искать надо.

Они привязали карбас к нависшей над водой сосне и принялись расставлять снасти. Фёдор терпеливо показывал Калмыкову, как вернее насадить живца, чтобы он дольше оставался бойким, как опустить грузило на самое дно, чтобы леска шла вертикально вниз, и как закинуть удилище, чтоб крючок с живцом легли в аккурат под сенью затопленной коряги.

— Теперь – жди, – сказал старик, усаживаясь на корму и закуривая свою вечную трубку. – Рыбалка – она боле не действие, а терпение. И мысль. Пока сидишь, думай. О деле своём. О сети, которую закидываешь в городе. Что о ней думаешь?

Денис, устроившись рядом, смотрел на неподвижный поплавок. Туман почти полностью рассеялся, открывая суровую, величественную картину лесного озера. Кромка леса, тёмные ели и сосны на противоположном берегу отражались в тёмной воде.

— Думаю, что одна нить для сети слишком мало, – медленно начал он. – Гришка может дать сведения, но он один. И он боится. Страх – плохой союзник. Нужно найти того, кто не просто боится, а ненавидит. Кто обижен Еремеевым или Вешняковым. Кто готов рискнуть не за деньги, а из мести или из принципа.

— Верно, – кивнул Фёдор, выпуская колечко дыма. – Обиженный человек – это как рана. Она болит и ищет исцеления. А исцеление для него – это падение обидчика. Ты такого знаешь?

— Есть один. Приказчик Степан. Тот самый, которого Пашка пырнул. Судя по записке, он теперь важный господин, но пьёт горько и болтает лишнее. В нём есть и злоба, и тщеславие, и страх. Сложная смесь. Он может быть и источником, и опасностью.

— Пьяный язык – что нож без рукояти. Им можно и врага ранить, и себя поранить. С таким нужно обращаться осторожно. Подпоить, выслушать, но никогда не доверять по-настоящему. А ещё лучше – иметь на него какую-нибудь важную улику. Чтобы он, если что, побоялся от своих слов отречься.

Денис задумался. Мысль об улике, возможно, документе была точной. Слово малограмотного грузчика или пьяного приказчика в суде – ничто. Нужна была бумага. Подпись. Печать. Что-то, что связывало бы этого Вешнякова или самого Еремеева с тёмными делами англичан.

— В конторе Еремеева должны быть книги, расписки, контракты, – сказал он вслух. – Особенно на грузы, что шли с англичанами. Маркировка с птицей.. Груз с таким клеймом должен быть где-то зафиксирован.

— Правильно думаешь, – Фёдор потянулся к своему удилищу, поплавок которого вдруг дёрнулся и ушёл под воду. Старик мягко, но уверенно подсек, и гибкий березовый прут изогнулся в дугу. Началась неспешная борьба с невидимой ещё рыбой. Помор невозмутимо продолжил размышления вслух. – Но бумаги, они ведь в каменных домах, под замками и с охраной. До них не добраться обычному грузчику. Нужен свой человек внутри. Писарь. Бухгалтер. Кто-то, кто имеет доступ к этим бумагам и при этом недоволен своей долей. Или боится, что его сделают виноватым, если что-то вскроется.

На леске металась крупная, сильная рыбина. Фёдор не торопился, утомлял её, не давая уйти в коряги.