Верой и Правдой

— Вот смотри, – говорил он, водя корявым пальцем по самодельной карте, вырезанной на бересте. – Это не широта с долготой, у нас всё своего счёта. Вот – «нос», мыс по-вашему. Вот – «корга», подводная каменная гряда. А это – «тоня», место лова, как уже знаешь. Мы путь помним не по цифрам, а по образам: плыви от сосны, что на обрыве, до камня, похожего на медведя, потом держи левее, где вода цветом меняется. Это потому, что в тумане цифры не увидишь, а образ – в голове стоит.

Денис ловил каждое слово. Это была другая система мышления – не абстрактно-логическая, а пространственно-образная. И он постепенно начинал понимать, что подобным образом нужно мыслить и в его расследовании. Не просто собирать факты, а искать образы, связи, «корги» да «тони» в лабиринте заговора.

Дуняша проводила долгие часы с Агриппиной. Старуха, видя её интерес к «знакам», достала из сундука старую-престарую рукопись – не книгу, а тетрадь, испещрённую странными символами и рисунками. Это был «Травник и Сонник», переписанный ещё её прабабкой, смесь народной медицины, суеверий и каких-то полуязыческих заговоров.

— Вот, смотри, – говорила Агриппина, водя по пожелтевшим страницам своим кривым пальцем. – Это знак «против дурного глаза». А это – «на удачу в пути». А вот это.. – Она указала на группу переплетённых между собой кругов и треугольников. – Это, бабушка сказывала, знак старой веры, ещё до христиан. «Мир держащий». Говорила, такие знаки на каменных плитах в лесах находили.

Дуняша срисовывала эти знаки на отдельные листочки, сравнивала с теми, что видела у коробейника и в зашифрованном послании. Прямых совпадений не было, но были отзвуки, намёки на что-то общее. Её ум, не замутнённый учёной латынью, а отточенный жизнью у природы, улавливал сходства там, где учёный, возможно, увидел бы лишь хаос.

Прошла неделя. Десять дней. Беспокойство начало разъедать Дениса изнутри. Неужели Леонтий попался? Или не нашёл верных людей?

И вот однажды вечером, когда они с Фёдором чинили невод, раздался знакомый скрип уключин. К тоне подходил карбас. Но это был не Леонтий. Приплыл другой человек, молодой, лет двадцати пяти, с испуганными, бегающими глазами и длинными худыми руками. Он назвался Артёмом, другом сына Леонтия, и передал от него небольшой узелок.

— Он, Леонтий-то, просил передать. Сам, сказывал, остерегается лишний раз на глаза лезть, кому не надо. Меня послал. Я в доверии у него.

В узелке лежал большой ломоть хлеба. Денис разломил его – внутри была вложена маленькая, туго свёрнутая бумажка. Он развернул её в стороне, при свете лучины.

Почерк был неуверенным, корявым, писал явно малограмотный человек.

«Поклон от Гришки Потапова. Помнишь меня, мичман? С бакенами осенью помогал. Пашке слово пока не передали. Готов служить. Щеголя звать Александр Вешняков. Живёт в наёмных покоях у купца Еремеева, на верхнем этаже. Видался с ним один англичанин с корабля, капитан, кажись. Груз с клеймом в виде птицы принял лично Еремеев, отвёз на свою загородную заимку, что под Холмогорами. Туда никого не пущают. Частокол высокий и сторожа с собаками. Ещё. Степан, приказчик, после истории с Пашкой стал барин, ходит важный. Но пьёт горько. В пьяном виде болтает, что скоро будет князем, а всех, кто ему перечил, – „в Сибирь сгноят“. Большего пока не знаю. Жду указаний. И плату – по совести».

Денис перечитал записку несколько раз, чувствуя, как оживает, начинает биться в нём жизненная сила. Это был первый крючок. Первая нить. Гришка Потапов – он помнил этого парня, тихого, но исполнительного грузчика. Вешняков.. Александр Вешняков. Имя обретало плоть. И неприступная заимка Еремеева под Холмогорами – идеальное место, чтобы хранить и, возможно, готовить к отправке вражьи «дары Феникса». А пьющий Степан – потенциально слабое звено, которое, если правильно подойти, может дать ценные показания.

Он подошёл к Артёму, который нервно жевал предложенный ему Агриппиной кусок пирога с рыбой.

— Скажи Леонтию и Гришке: работа одобрена. Плату получат достойную. Пока пусть Гришка продолжает наблюдать за Вешняковым. Записывать все его встречи, по возможности – подслушивать. Но без риска. Если можно – разузнать про заимку больше: сколько сторожей, как часто туда ездит Еремеев, какие повозки подъезжают. И ещё.. есть ли возможность всё же передать весточку Пашке в острог?

— Попробую, – кивнул Артём. – Надзирателя одного знаю, он за чарку и курицу глаза закрывает. Что передать?

— Передай: пусть держится, не унывает. Мы его не бросили. И пусть вспомнит всё, что слышал когда-либо от Степана или других, про дела Еремеева с англичанами. Любую мелочь.

Когда Артём уплыл, Денис вернулся в избу. Дуняша сидела у стола, привычно сравнивая свои зарисовки знаков и делая новые. Он молча положил перед ней записку. Она прочла её, и на её лице отразилась целая гамма чувств: облегчение от весточки, тревога за брата, сосредоточенность.

— Вешняков.. Заимка под Холмогорами.. – проговорила она. – Это уже что-то. Точка на карте.

— Да, – согласился Денис. – Теперь у нас есть направление. И есть агент в городе. Маленький, но свой. Сеть начинает закидываться.

Он подошёл к маленькому оконцу, глядя на тёмный, усыпанный звёздами небосвод. Где-то там, далеко, в этой темноте, в Петербурге, возможно, уже планировалась новая ловушка для царя. А здесь, на краю земли, затерянная в лесах тоня, становилась штабом противостояния. У него теперь не было ни чина, ни полномочий, ни контакта со служивыми из Тайной канцелярии. Но у него была правда, пусть и неполная. Была верность немногих, но преданных людей. И была женщина, которая верила в него и ждала ребёнка.

Калмыков повернулся к Дуняше.

— Завтра с утра мы с Фёдором идём на дальнее озеро, на нерестилище. Он говорит, там щука жирная идёт. А ты.. не волнуйся. Продолжай спокойно свою работу. Ищи связи между этими знаками и шифром. Возможно, ключ лежит где-то рядом. Не в учёных книгах, а в этой древней народной памяти.