Верой и Правдой

Глава 20

Три недели на тоне Фёдора Строгального текли иной мерой, нежели городское время. Они не делились на дни, а сменялись ритмами, заданными самой природой: от предрассветного сизого света, когда Агриппина растапливала печь, до густых фиолетовых сумерек, опускавшихся на лес и озеро. Денис, обряженный в поношенный зипун и порты покойного сына Фёдора, постепенно становился «Денисом-работником», молчаливым, но старательным помощником старика. Он научился не просто держать топор, а чувствовать, как сталь входит в древесные волокна, различать на слух пощёлкивание волокон в правильно сплетённых снастях и предсказывать погоду по низким, плотным облакам, ползущим с моря – по «солонинам», как называл их Фёдор.

Однажды, возвращаясь с проверки верш на озере, они застали у избы незнакомца. Не городского щеголя, а такого же помора – в коротком тулупе, подпоясанном ремнём, и в высокой шапке-грешневике. У него была небольшая, заиндевевшая нарта, запряжённая парой выносливых оленей. Фёдор, увидев гостя, не удивился, а лишь кивнул, как ожидаемому человеку.

— А, Семён Семёныч! – приветствовал он. – С Нюхчи сейчас? Запоздал нынче. Уж думал, льды в Горле тебя задержали.

— Льды – они потом, – отозвался гость, слезая с нарты и хлопая рукавицами по одежде, сбивая иней. – А дела – они сейчас. Привёз тебе, Федя, гостинцу. Соль, иголки, пару аршин ситца жене.. И весточку.

Последнее слово он произнёс тише, и взгляд его скользнул в сторону Дениса, который помогал разгружать тюки. Фёдор хмыкнул.

— Это свой. Говори при нём. Небось, не городской писарь.

Семён Семёнович внимательно, с недоверием оглядел Дениса, но слова Фёдора, видимо, перевесили.

— Из города новости нехорошие, – начал он, усаживаясь на лавку в горнице и принимая из рук Агриппины глиняную чашку с горячим взваром из брусники и мёда. – Про твоего-то, Пашку Красина.. Говорят, в остроге сидит. В кандалах.

Дуняша, чистившая у печи рыбу, замерла, нож застыл в её руке. Денис почувствовал, как у него похолодели кончики пальцев.

— За что? – спросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Официально – за драку, за покушение на жизнь. Одного приказчика. А по сути.. – Семён отхлебнул взвара. – По сути, гонят всех, кто близок к тому делу, по которому ты в бегах. Ведь ты же это, мичман. А в порту шепчутся: купцу Еремееву приспичило всё следы замести. Кто свидетельствовать может – либо подкупают, либо запугивают. А кто упрям, как Пашка, того под суд. Староста Игнат Потапыч, слышно, получил за свою покладистость бочонок французской водки да мешок овса. Теперь он у Еремеева на побегушках.

Денис стиснул кулаки. Он предвидел такой оборот, но от осознания реальности стало муторно и горько. Пашка попал в ловушку, устроенную ими для него, Дениса.

— Да, угадали. Я мичман. А про меня что говорят? – спросил он.

— Про тебя – тихо. Будто и не было никогда Калмыкова. В бумагах Адмиралтейств-коллегии, люди сказывают, мол, запись такая: «Отозван по высокому распоряжению в Санкт-Петербурх». Чисто. А по городу ходит иная байка – что ты, узнав про дело Пашки, струсил и сбежал, бросив службу. Репутацию твою, мичман, кто-то мочит основательно.

Это был умный ход. Его не объявляли в розыск как преступника – это вызвало бы вопросы. Его просто стирали из реальности на уровне слухов, превращая в дезертира и труса. Теперь, даже если бы он явился с повинной, его ждал бы не триумф, а суд за самовольную отлучку и клевета на уважаемых людей. В Тайной канцелярии, должно быть, получили донесение о провале и предпочли откреститься от своего неудачливого агента, официально замяв его исчезновение из Архангельска. Денис оказался в подвешенном состоянии: не враг государства, но и не его слуга. Призрак.

— Есть ещё что? – спросил Фёдор, набивая свою трубку.

— Есть, – Семён Семёнович понизил голос. – Груз особый. Тот, про который ты, Федя, спрашивал. Шёл через Архангельск неделю назад. Не на обычном корабле, а на небольшом, быстроходном голландце «Зварте Зваан». Груз – ящики дубовые, с маркировкой. Не купеческой, а вроде как печать с птицей. Погрузку наблюдали особо, ночью. Принимал лично приказчик Степан. Похоже, с рукой у него всё в порядке. Здоров, как бык. А сопровождал его питерский щеголь в сером кафтане. Груз ушёл в Питер. А щеголь тот, слышно, остался. Всё крутится вокруг конторы Еремеева.

Денис лихорадочно думал: «Похоже, тот груз и есть следующий этап, о котором он слышал от алхимика!» Фламанд называл его «Дар Феникса», И этот зловещий груз был уже отправлен. Орудие заговора двигалось к своей цели. А Денис сидел на краю земли, в вынужденной бездеятельности. Чувство беспомощности было горше любого страха.

После отъезда Семёна в тоне висела тяжёлая, гнетущая тишина. Дуняша молча ушла в баньку, и оттуда вскоре донёсся приглушённый звук – не плач, а скорее сдавленное, яростное рыдание. Денис хотел было пойти к ней, но Фёдор остановил его жестом.

— По брату, по вашей с ней судьбине. Дай выплакать. Горе, как нарыв, – должен выйти. Любовь северной бабы – не цветок. Это корень, что глубже уходит в землю, чем злее лютует стужа. Ты лучше со мной пойдём. Покажу кое-что.

Они вышли из избы. День клонился к вечеру, небо очистилось, и первые, ещё робкие звёзды загорались в тёмной просини. Фёдор повёл Дениса не к озеру, а в сторону леса, к небольшой, сложенной из валунов часовенке, почти скрытой в ельнике. Внутри пахло травами, мокрым камнем, воском и старой древесиной. В красном углу стоял простой деревянный крест, а на полке лежала потрёпанная книга в кожаном переплёте – Псалтирь. Фёдор Аникич зажёг тонкую восковую свечу перед ликом Спаса.

— Здесь, в этой часовне, отпевали моего Микитку, сына, – тихо начал старик. – Пал он не в бою, не от болезни. Утонул. В пятнадцать лет. Карбас перевернулся на отмели, он ударился виском о борт. Море, оно милостиво к сильным, но безжалостно к неопытным. Я его учил, как отец учил меня, но всего опыта не передашь – его нажить нужно. И не всем дано.

Он помолчал, глядя на трепещущее пламя.

— Я тебе вот что скажу, мичман. Ты сейчас – как Микитка мой. Ты выплыл из одной бури, но ты ещё не знаешь этого моря. Ты видишь врага – купцов, иноземцев. Но ты не видишь течений, что ими движут. И не знаешь, куда плыть. Ты просто дрейфуешь. А дрейфующее судно либо на мель выбросит, либо на камни прибрежные.

— Что же делать? – вырвалось у Дениса. Вопрос звучал почти отчаянно.