Верой и Правдой

— Я.. я размышляла, – начала она тихо, водя кончиком лучинки по своему рисунку. – Помнишь, ты говорил, что тот браслет – это ключ. А ключ без замочной скважины – просто безделушка, железяка. Значит, скважину искать надо. Те диковинные знаки, о которых сказывал мне и чертил по памяти.. они ведь не для красоты. Я по базару хожу, вижу товары заморские, на тюках, на ящиках – всякие метки ставят, клейма. И вспомнила я.. недели две назад у старика-коробейника, что там же на базаре старые книги да гравюры продает, видела в одной книжице толстой, без застежек, кожаный переплет весь потертый, – такие же знаки! Спросила я его: «Дедушка, а это что за грамота?» Он посмотрел на меня хитро, глазами будто буравчиками, и говорит: «Это, касатка, не грамота, а тайнопись. О внутреннем огне писано, о философском камне. Не для всех сия книга». Любопытно мне стало. Уговорила я его дать посмотреть на минутку, стала срисовывать, что запомнить успела.. Он потом уехал, в Вологду, сказывал, с обозом. А у меня вот эти листки остались. Думаю, может, это и есть та самая замочная скважина к твоему ключу?

Денис смотрел то на её неумелый, но аккуратный рисунок, то на её лицо, озаренное внутренним светом догадки. Изумление, горячее и радостное, волной накатило на него. Эта девушка, не знавшая ни латыни, ни немецкой грамматики, чья жизнь до встречи с ним ограничивалась домом, огородом да рыболовными тонями, со своим природным, въедливым умом и острой наблюдательностью сделала то, над чем, возможно, бились лучшие криптографы Тайной канцелярии. Он взял её набросок в руки. Бумага была шершавой, знаки, срисованные сажей, местами расплывались. Но в них уже угадывалась система: символы были сгруппированы, некоторые повторялись с определенной периодичностью. Это вполне мог быть шифровальный алфавит или часть кодовой книги.

— Ты.. ты не представляешь, что ты сделала, – прошептал он, и голос его дрогнул от сдерживаемого волнения. – Уверена, что этот коробейник уехал? Надо его найти!

— Уехал, – развела она руками, и в жесте этом была досада. – С обозом купеческим, в Вологду, как я сказала. Больше его не видели. Но я успела кое-что, самое частое, перерисовать. Вот.

Он схватил её за руки, шершавые от работы, но такие теплые и живые, и сжал их с силой.

— Да ты умница, Дуняша! Настоящий, природный гений! Эврика!

Она покраснела до корней волос, густо, по-девичьи, и потупила взгляд, вырывая руки.

— Полно тебе, с ума спятил.. Какой я гений.. Я просто думать пытаюсь, как умею. По-своему.

Весь тот долгий вечер они просидели вдвоем за столом, склонившись над листками, при свете единственной сальной свечи. Денис достал из потаенного места в ларце аккуратный рисунок «магического квадрата» – схему, скопированную с браслета. Они пытались наложить её на символы, нарисованные по памяти Дуняшей, искали закономерности, пробовали читать знаки как буквы в квадрате. Что-то начинало проступать, словно сквозь толщу мутного льда: отдельные сочетания знаков повторялись, намекая на часто встречающиеся предлоги или местоимения. Но целостной картины, связного текста не выходило. Не хватало исходника, того самого зашифрованного послания фаворитки, которое оставалось в Петербурге или было уничтожено. Они бились над ребусом, как алхимики над тиглем, и от каждого маленького озарения сердце билось чаще.

Под утро, когда свеча догорела и в волоковое окно стал пробиваться сизый, холодный свет, Денис откинулся на спинку простого стула, растирая уставшие глаза. Последние угольки в печке давно потухли. В горнице стоял рассветный холод.

— Нужно попасть на тот фрегат, – произнес он на выдохе, и слова повисли в холодном воздухе. – Нужно поговорить с Фламандом лицом к лицу. Иначе мы так и будем, как слепые кроты, землю рыть. Он один знает ключ к этому шифру. Или знает тех, кто знает.

— Это смертельно опасно, – тихо, но четко сказала Дуняша. Она не смотрела на него, а гладила пальцами шероховатую поверхность стола, будто читая по ней невидимые знаки. – Англичане тебя на шпиона спишут. Или он сам.. Он же не простой.

— Знаю, – ответил Денис, и в его голосе звучала усталая решимость, смешанная с горечью. – Но другого пути нет. От меня ждут действий, а мы топчемся на месте. Игра пошла, и коноводом в ней пока не мы.

Он посмотрел на неё, сидевшую в скупом свете зари, и в его глазах стояла не только решимость, но и щемящая тревога за нее, за это хрупкое, нелепое счастье.

— Если что случится.. – начал он, и голос внезапно сорвался.

— Ничего не случится, – перебила она его, резко подняв голову. И в её синих, как осенняя вода, глазах вспыхнула не девичья обида, а твердая, негнущаяся сталь поморской воли. – Потому что я с тобой пойду.

— Нет! – он вскочил так резко, что стул упал назад с грохотом. – Это исключено! Ты с ума сошла? На военный корабль? Это не прогулка по базару!

— А почему? – она тоже поднялась, и теперь они стояли друг против друга, разделенные узким столом, как баррикадой. Ее глаза горели. – Ты думаешь, я здесь, в четырех стенах, смогу сидеть и ждать? Не зная, жив ты или тебя уже за борт, как шпиона, скинули? Не зная, вернешься ты или только весть о тебе? Нет, Денис. Не смогу. Или мы вместе, или никак. Я не груз, я – твой щит. Или ты забыл, кто тебя..

Она не договорила. Оба стояли, словно в немом поединке, и впервые между ними пробежала искра настоящего, глубокого спора, в котором сталкивались не упрямство, а две разные формы любви: желание любой ценой защитить и готовность любой ценой разделить общую участь. Он видел в лице, в плотно сжатых губах, в упрямом взгляде, что её не переубедить словами. В горнице повисла тишина, нарушаемая лишь далеким криком чайки за окном. Светало. Вдалеке за окном проступали контуры вмерзших в лед судов, мачт, упирающихся в низкое небо.

— Хорошо, – наконец выдохнул он, сдаваясь не доводам, а той силе, что исходила от неё всей. Он понимал всю безрассудность, всю чудовищную опасность этого плана. – Но ты будешь ждать на берегу. У самой воды, на причале, где шлюпки стоят. Только так. Твое дело – смотреть и запоминать. Если что-то пойдет не так.. ты должна бежать. Слышишь? Бежать, найти Пашку и сказать ему, чтобы увозил тебя отсюда, куда глаза глядят.

Евдокия молча кивнула, не спуская с него своего ясного, серьезного взгляда. Но по едва заметному напряжению в уголках её губ, по тому, как она выпрямила спину, он понял, что это еще не конец разговора. Что её «хорошо» не означало согласия на отсидку в засаде.