Верой и Правдой

Глава 11

Денис часто вспоминал те месяцы обучения в Петербурге, в редкие моменты отдыха он поражался однообразию погоды. Она казалась ему слякотной и тоскливой. Липкая серая мгла, поднявшаяся с болот и каналов, висела над городом, не давая просохнуть ни бревенчатым мосткам, ни человеческим душам. Да, Денис провёл её в стенах, которые уже успели стать ему отвратительно знакомыми, – в одном из казематов Тайной канцелярии, размещавшейся тогда в глухих каморах Петропавловской крепости. Пока он был подследственным и «прикомандированным к розыску» – полуарестантом, учеником и помощником, чью судьбу решит исход всего дела, порученного ему.

Спустя четыре месяца его новым временным начальником стал гвардии капитан-поручик Григорий Селунский – человек лет тридцати пяти, с лицом, на котором привычка к бесстрастности боролась с признаками хронического недосыпа и нервного перенапряжения. Он принадлежал к особой касте – офицеров «майорских» следственных канцелярий, новой, созданной самим государем структуры. В его кабинете, расположенном в одноэтажном каменном здании близ Адмиралтейства, пахло сухим пергаментом, дешёвой свечной сажей и крепким табаком. На столе, заваленном свитками и рапортами, лежала чернильница в виде медвежонка и тяжёлая печать с двуглавым орлом – инструменты новой, бумажной войны, которую Пётр объявил казнокрадам и изменникам.

— Садись, Калмыков, – сказал Селунский в первый день, не глядя на него, изучая какую-то ведомость. – . Государь соизволил приказать, дабы ты не гнил в яме, а приносил пользу. Ты теперь при мне. Будешь переписывать показания, сводить суммы, искать нестыковки в счетных книгах. Твоя голова, говорят, к цифрам способна. Докажи.

— Капитан, я.. – начал было Денис.

— Я ничего не спрашивал, – холодно прервал его Селунский, подняв, наконец, глаза. В них не было ни злобы, ни любопытства – лишь усталая сосредоточенность часового на посту. – Здесь не флот, где нужно «есть!» кричать. Здесь тишина. И точность. Одна описка, одна неверная цифра – и приговор могут вынести не тому, кому надо. И нам с тобой – за нерадение. Понял?

С этого начались их странные, вынужденные рабочие будни. Иногда единственный путь к свету лежит через самое густое подполье. Денис, сидя на табурете в углу, скрипел пером, переводя на чистовик каракули подьячих, заполнял бесконечные таблицы о движении товаров через порт за последние пять лет. Селунский молча работал, изредка бросая короткие, точные указания. Иногда его вызывали – и он уходил, возвращаясь ещё более замкнутым и бледным. Через неделю Денис, отважившись на вопрос о том, какое именно дело они ведут, получил в ответ не гнев, а короткую лекцию.

— Дело? Их у меня три, – сказал Селунский, откладывая перо и смотря в запотевшее окно. – Два по злоупотреблениям в Коммерц-коллегии и одно – по хищениям при поставках для строящегося флота. Мелкие сошки, но с длинными щупальцами. Видишь сей шкап? – Он кивнул на высокий дубовый ларец. – Там лежат материалы следствия князя Волконского.

Денис насторожился. Князь Михаил Волконский – первый из «майоров», кому Петр в 1713 году личным указом поручил создать следственную канцелярию. О нём ходили легенды.

— Он расследовал дела против обер-комиссара Соловьёва и комиссара Акишева, – продолжил Селунский, и в его голосе впервые прозвучали нотки чего-то, похожего на профессиональное уважение. – Работал по-армейски: жёстко, быстро. Допросил сотни людей, провёл десятки очных ставок. Вскрыл целую систему, когда казённый хлеб отпускали за море самовольно, а на заставах смотрели сквозь пальцы на контрабанду. Он имел право пытать, если дойдет до того, и не опасаться никого, как честному человеку надлежит. Так в указе государя и было написано.

— И что же с ним? – спросил Денис, догадываясь, что история вряд ли закончилась триумфом.

— А что? – Селунский усмехнулся сухо. – Сначала его поставили всем в пример. Потом он сошёлся со светлейшим князем Меншиковым. И за солидную мзду согласился «потерять» бумаги, компрометирующие одну из фавориток Александра Даниловича. Попался. Его самого арестовали, судили за служебный подлог. Государь, говорят, был в ярости – он таких людей на руках носил.. Волконского повесили. Первый следователь России! Вот и вся наука.

Эта история произвела на Дениса большее впечатление, чем любая пытка. Она показывала не просто коррупцию, а её пронизывающую, разъедающую суть. Система, созданная для борьбы со злом, сама становилась его частью. Человек, наделённый безграничным доверием царя и почти полной властью, сломался под тяжестью этой власти и соблазном золота.

— Так зачем же тогда всё это? – не удержался Денис.

— Затем, – резко обернулся Селунский, – что иначе никак. Сенат, коллегии, губернаторы – все они в паутине родства, свойственности и взаимных услуг. Послать сенатора судить губернатора – всё равно, что лису курятник стеречь. А мы.. – он ткнул пальцем в грудь, где под кафтаном должен был быть гвардейский мундир, – мы – солдаты. Нас государь лично назначает. Мы подчиняемся только ему. Имеем право входить с докладом в любое время. Ни Сенат, никто другой не может нам приказывать, только содействовать – «под опасением жесткого ответу». Мы вне этой паутины.. Или должны быть вне.

Денис молчал, осознавая услышанное. Он начинал понимать логику Петра: создать параллельную, лично ему подчинённую структуру из людей, чья карьера и жизнь зависели только от него. Людей, которые могли бы, не оглядываясь на чины и родословные, докапываться до сути. Но история Волконского была страшным предупреждением: даже лучшие из таких люди не были застрахованы.

Постепенно, из обрывочных фраз Селунского, из просматриваемых бумаг, Денис узнавал и о других фигурах этого нового мира. О гвардии капитане Егоре Пашкове, бывшем денщике Петра, а теперь – одним из ключевых следователей в канцелярии майора Дмитриева-Мамонова. Он участвовал в громком деле сибирского губернатора князя Матвея Гагарина, обвинённого в колоссальных хищениях. Денис видел копии финансовых ведомостей, где астрономические суммы казённых денег растворялись в карманах поставщиков и чиновников. Пашков и его коллеги собирали доказательства, работая рука об руку с фискалами – тайными доносчиками, чья сеть была организована ещё в 1711 году. Сам Петр приравнивал мздоимство к государственной измене, и Денис верил в эту искреннюю ярость царя-работника, ненавидевшего воровство.