Страница 19 из 134
— Не знаю я! Клянусь всеми святыми! – старик почти взвизгнул, хватая Дениса за рукав. – Он говорил о «первооснове всего сущего», о «философическом камне», который не только металлы претворяет, но и души.. Но в словах его не было жажды познания Божьих тайн! Нет! Был холод. Холодный, как лед, расчет. Он говорил.. – Варлаам замер, переводя дух. – Говорил, что Россия, словно неразумное дитя, играет с огнем, зажженным Петром, не ведая, что тот может спалить её дотла. И что он, Фламанд, явился, чтобы указать ей истинный путь. Его путь. Он называл это «миссией просвещения». Но от этого слова, сударь, мороз по коже..
Старик вытащил из-за пазухи, из глубины своей убогой одежды, смятый, пожелтевший листок бумаги, исписанный мелким, дрожащим почерком.
— Вот.. я, пока переписывал для него Луллилия, сей листок для себя скопировал. Сам не вполне разумею, но.. показалось, что сии слова неспроста. Может, вам, как человеку образованному, окажутся полезны.
Денис взял листок. Бумага была тонкой, почти прозрачной, чернила – самодельными, буроватыми. Он поднес его к свече и прочел вслух, медленно, вникая в каждый слог:
«..И камень философов, коий претворяет металлы в злато, в руках профана обращается в яд лютейший, ибо сила его есть сила претворения, и доброе в злое претворить может токмо невежество, а истинное знание есть свет, разгоняющий тьму непонимания..»
Он поднял глаза на монаха. Тот сидел, сгорбившись, ожидая приговора.
— Большое вам спасибо, отец Варлаам, – сказал Денис серьезно. – Вы оказали нам большую услугу. Теперь слушайте меня внимательно. Вы должны вести себя так, будто ничего не произошло. Если Фламанд снова обратится к вам, старайтесь тянуть время, ссылайтесь на трудность поисков, на недоверие братии. Но не отказывайте ему резко. И, ради всего святого, будьте осторожны. Понимаете?
Монах закивал с такой готовностью, что, казалось, вот-вот отвалится его голова.
— Понимаю, понимаю.. Спаси вас Господи.. Я буду остерегаться..
Денис проводил его до двери, выглянул в сени, чтобы убедиться, что вокруг никого нет, и пропустил старика в ночную темноту. Вернувшись к столу, он снова взял в руки листок с цитатой и положил его рядом с рисунком браслета и схемой магического квадрата. Слова «обращается в яд лютейший» горели в его сознании. Он смотрел на эти три предмета, лежащие бок о бок, и чувствовал, как кусочки мозаики начинают сходиться, образуя пока еще неясную, но пугающую картину. Возможно, браслет был не просто ключом к шифру. А он был и орудием, и символом. Орудием, которое могло нести смерть. И символом некоего «претворения», о котором говорили алхимики. Но какое претворение замышляли Фламанд и те, кто стоял за его спиной? И главное – кто в России жаждал этого претворения? Ответа у него не было. Было лишь тихое, леденящее предчувствие, что эта игра только начинается, и ставки в ней неизмеримо выше, чем просто его собственная жизнь.