Страница 98 из 141
XXVI. Карты открыты!
Старик Петухов весь посинел, у него сделались приступы рвоты и такие боли в желудке, что он кричал. Перепуганная Ганя послала скорее человека за доктором, но человек вернулся.
— Иван Степанович не приказали идти.
— Муж?! Он разве здесь?!
— Они в конторе.
— Доктора, доктора, умираю! – кричал Тимофей Тимофеевич.
Ганя ломала руки в отчаянии. Оставив около отца человека, она побежала в контору. Не успела она открыть двери, как отшатнулась в ужасе. Прежний Куликов, с налитыми кровью глазами, всклокоченными волосами, стиснутыми кулаками, стоял лицом к лицу со Степановым, который не походил на себя.
— А! Вот твоя любовница пожаловала! Ну, теперь вы у меня иначе заговорите. Вон сию минуту с завода! – закричал он на Степанова.
— Убирайся сам вон! Я приглашен хозяином и не хочу знать тебя!
— Что?! Не хочешь?! Ну, так узнаешь! Я здесь хозяин! Эй, люди, рабочие! Взять его!!
— Отец умирает! – закричала Ганя, бросаясь к Степанову.
— Умирает?! Боже, бегите скорее за докторами..
— Ни с места! Не ваше дело здесь распоряжаться. Я сам знаю, что нужно делать!
Около конторы собралась толпа рабочих, которые с удивлением смотрели на происходящее и не трогались с места.
— Свяжите этого нахала и отправьте в часть! – закричал Куликов, указывая на Степанова.
Никто не тронулся с места.
— Чего же вы стоите, олухи, я вам приказываю, я хозяин здесь, я отвечаю!
Куликов заметил в толпе своего рабочего-шпиона и крикнул:
— Давай веревку!
Рабочий выступил вперед.
— Что ж, братцы, хозяин велит, надо слушать, мы не в ответе.
К нему присоединились несколько человек. Явились веревки. Степанов метался в конторе, отбиваясь от нападавших, но сила взяла верх. Его повалили и связали руки.
— Разбойники, что вы делаете, опомнитесь, – кричал Степанов, – ваш хозяин умирает, я должен к нему идти.
— К любовнице своей? Я тебе покажу, голубчик, как к чужим женам подделываться! Холоп несчастный!
— Подлец, – произнес Степанов, – клеветник, думаешь ли ты, что говоришь! Уж не подсыпал ли ты чего старику!
— Это мы после узнаем, кто подсыпал! А теперь я тебя в кладовую отправлю и запру! Эй, ребята, ведите его в амбар! Слышите?! Я приказываю.
— Караул! Помогите! Спасите! – вопил Степанов, когда несколько человек взяли его за плечи и силой поволокли в глубину фабрики.
— Дело хозяйское, Николай Гаврилович, мы ничего супротив не можем поделать, – сочувственно говорили рабочие.
— Дураки, какой он хозяин! Петухов хозяин, и я его управляющий!
— Не могим знать. Зять ведь они, и супруга их молчит, дочь, значит, хозяйская.
Ганя стояла как помешанная, ничего не понимая и не соображая. Волосы прядями рассыпались на голове, глаза бессмысленно уставились в пространство, смертельная бледность покрыла все лицо, она дрожала. Между тем Степанова стащили в кладовую, наполненную кожами, втолкнули в двери, и тяжелый замок щелкнул. Куликов опустил ключ в карман и приказал:
— По местам! Продолжайте работу, вот вам на чай.
И он бросил несколько бумажек.
— Где жена? – спросил он своего шпиона.
— В конторе-с.
— Я тебе поручаю временно управлять заводом, после шабаша приди ко мне.
Он поспешно вернулся в контору, где Гани уже не было. В окно он увидел белевшее на проспекте ее платье.
— Ракалия, она убежала!
И быстрее молнии он бросился вдогонку. Ганя мчалась к заставе, где жил полицейский врач. Куликов, забыв все, сбивая с ног прохожих, бежал почти по пятам, но только у самых дверей настиг жену.
— Ты куда? Назад!
— Доктора, доктора, – кричала она, – отец, отец умирает!
— Доктор уже там! Дура! Слышишь, доктор у папеньки, он тебя требует, бежим скорее!
— Там? У него? Бежим, бежим..
И они помчались назад. Из всех окон смотрели на них и провожали удивленными взорами. Вдруг Ганя остановилась. Судороги исказили ее лицо.
— Ты лжешь, доктора нет!
И она хотела вернуться. Куликов стиснул ее руку и прошипел на ухо:
— Ты скандала хочешь! Тебе мало сраму! Ты позоришь меня! Я тебе говорю – там доктор!
— Лжешь! Пусти! Пусти, я кричать буду! Ай, православные! Помогите!
Но Куликов тащил ее к заводу, почти волоча по мосткам.
Переполох сделался еще больше. Жители выходили из домов.
— Рехнулась баба, топиться вздумала, – бросал Куликов объяснения в толпу.
— Бедненькая! Не в добрый час Петухов повенчал ее, всю зиму сохла, сердечная, а теперь на-ко, рехнулась!
До Куликова доносились эти замечания и окрыляли его энергию. Он еще крепче стискивал онемевшую руку несчастной Гани и еще сильнее волочил ее. Наконец-то они добрались до завода. Куликов втащил свою жертву в ворота и захлопнул их наглухо.
— Уф, – произнес он измученный и, чтобы размять несколько затекшую руку, ударил жену раз пять по шее, так, что она каждый раз ударялась головой об землю.
— Постой, ракалия! Я тебя за волосы повешу вместо люстры, я тебе покажу, как с рабочими путаться да мужу скандалы устраивать!
— Отец, отец.. – простонала Ганя и, вырвавшись из рук мужа, помчалась в дом.
Куликов последовал за ней. Когда он входил, Ганя лежала на груди умирающего старика. Она не плакала, потому что слез не было, и не кричала, потеряв совсем голос. Она вперила в посиневшее лицо отца глаза и замерла.
Тимофей Тимофеевич слабо стонал и терял сознание. Первую минуту он не узнал дочери и отталкивал ее, но вот сознание вернулось. Широко раскрыл он глаза. По лицу Гани струилась кровь. Волосы походили на войлок. Глаза выражали ужас, отчаяние, близкое к умопомешательству.
— Ганя, – слабо позвал отец, – это ты?
— Я, я, папенька.. Па-пень-ка!
— Ганя! Откуда кровь! Ганя, опять он!!!
Испуганным взором старик обвел комнату и увидел стоявшего у двери зятя. И его старик не сразу узнал. Таким он его не видел. Эти выкатившиеся глаза, горевшие зловещим огнем, показались ему глазами лютого зверя.
— Это ты, Ваня, – произнес Петухов.
— Я, – грубо отозвался Куликов, – не узнали, что ли?
— Не узнал. А это что? Ты опять бил ее?
— Бил.
Старик делал усилия привстать, но не мог. Хотел поднять руку, но она плетью упала на одеяло.
— Ну да, бил, сказано вам, чего же еще! Бил, значит, стоила. На то и муж!
— Как ты смеешь со мной так говорить?!
— Отчего же это мне и не сметь?! Я муж и хозяин! А вы чего куражитесь? Не больно-то покрикивайте!
— Вон! Сейчас вон!
— Потише, не кипятитесь! Не фордыбачьтесь! Не к лицу! Ноги протягиваете, а туда же, покрикивать!
— Уйди, уйди! Доктора дайте мне, священника!