Страница 96 из 141
XXV. Квас с красной ниткой
Куликов вошел в кабинет на цыпочках и, переступив порог, остановился у дверей в позе кающегося грешника. В его фигуре было столько смирения, кротости и раскаяния, что Тимофей Тимофеевич, ожидавший бури, почувствовал облегчение. С минуту длилось молчание. Заговорил Куликов чуть слышно, голосом, прерывающимся от волнения:
— Тимофей Тимофеевич! Вы знаете, вероятно, что я чуть не сделался жертвою сумасшедшего. Богу угодно было спасти мою жизнь. Ни вы, ни жена не сочли нужным даже навестить меня в больнице, проститься перед смертью! Увы, может быть, я принял то, что заслужил, не смею спорить, но, во всяком случае, обманывать себя было бы напрасно – у меня нет жены, нет тестя! Да будет воля Всевышнего! Я покорно понесу свой крест и пришел проститься с вами, может быть навсегда! Простите меня, окаянного.
Куликов грузно опустился на колени и положил земной поклон. Ничего не понимая, удивленный и обрадованный Петухов не знал, что сказать. Зять продолжал:
— Увидев перст Божий в моем спасении, я решил замаливать свои грехи. Я отправляюсь в далекое странствование к святым местам, на богомолье. Пойду в Киев, может быть, в Иерусалим. Желание имею постричься где-нибудь в монастырь и остаться там навсегда. Не откажите в вашем отцовском благословении! Грешен я перед вами, перед Ганей, но теперь все кончено. Я даю ей полную разводную, возвращаю вам приданое, и, по всей вероятности, мы никогда больше не увидимся. Благословите!
И он опять повалился в ноги. Добрый старик был совершенно растроган. Он забыл в эту минуту все, что ему рассказали про зятя, и видел перед собой близкого человека, несчастного, раскаявшегося.
— Бог тебя простит, Ваня, я ничего худого тебе не сделал и не желал тебе зла! Ты сам не умел устроить свою жизнь. Мне жаль тебя, но еще пуще жаль дочь! Поверь, не легко мне переживать все это! Сходи к Гробу Господню, помолись, может быть, все и устроится по-хорошему! Я душевно желаю тебе всего лучшего.
Куликов крепко тер глаза кулаком и, встав с колен, подошел к тестю.
— Я решил, Тимофей Тимофеевич, завтра же отправиться в путь. Позвольте мне сегодня покончить все наши счеты. Я напишу вам бумагу об отречении от вашей дочери и о своем согласии на расторжение брака. Ваши пятьдесят тысяч, в тех же бумагах, в каких я получил, хранятся в государственном банке; я напишу доверенность на получение вклада и передам квитанцию. Квартиру я запру и ключи передам вам. Пусть Ганя делает с нею, что хочет.
— Отчего же ты вдруг так заспешил. Устроил бы все сам. Лишние два-три дня ничего не значат.
— Не хочу, опостылело мне все, ничего не надо мне теперь! Одна только просьба к вам. Дозвольте проститься с Ганей, получить ее прощение! Ведь, может, не увидимся более. Она за другого выйдет, счастлива будет. И еще..
— Что еще?
Куликов стал опять тереть глаза и опустил голову.
— Вы знаете, я готовился стать отцом. Я мечтал, надеялся. Не погубите дитя, не оставьте!
И он повалился в ноги.
— Господь с тобой, Ваня, да неужели ты сомневаешься, что я могу внука обидеть, а Ганя своего собственного ребенка!
— Лишил я младенца отца! Будьте вы его отцом! – говорил Куликов, не поднимая головы от пола.
— Полно, Ваня, съезди к святым местам, может быть, все устроится, обойдется! Помолись мощам угодников, поклонись Гробу Господню. А теперь пойдем к Гане.
Куликов поднялся. Глаза его были красны, голова низко опущена, движения медленны, нерешительны.
Ганя была в своей комнате, когда дверь отворилась, и она увидела отца, который вел за руку точно сейчас вытащенного из воды зятя. На нее муж произвел такое же впечатление, как и на отца: кроткий кающийся грешник. И странно: в таком виде этот злодей и у нее вызвал чувство сострадания.
— Ганя, Иван Степанович пришел проститься с нами, он завтра уходит на богомолье, к святым местам.
Ганя молчала. Она не поздоровалась с мужем, но зато и не испугалась его появления, как раньше. Она набралась храбрости даже смотреть на него, тогда как прежде не рисковала поднимать головы в его присутствии.. И у ней легче сделалось на душе.
— Скажи же, Ганя, прощаешь ты его? Он просит отпустить ему грехи, – продолжал старик.
Ганя боялась ответить. Она не питала к мужу никакой злобы, не искала никакого мщения, но если прощение вызовет его возвращение и совместное жительство, то эта перспектива все-таки казалась ей страшной. Она могла простить, но забыть была не в состоянии. Отец как бы угадал ее мысли.
— Он дает тебе полную разводную и просит только не оставить его будущего ребенка. Да что же ты сам не говоришь, – обратился он к зятю.
Куликов молчал так же, как и Ганя.
Прошло несколько минут.
— Простите, Агафья Тимофеевна, – произнес наконец Куликов, – забудьте прошлое, оно миновало безвозвратно.. Вы выйдете за другого, будете счастливы..
О! Если бы отец и дочь могли видеть, что происходило в это время в душе Куликова! Как клокотала в нем бешеная злоба и какую страшную ненависть скрывал он в себе. Почти нечеловеческих усилий стоило ему сдерживаться и разыгрывать эту комедию. Не надеясь на себя, он все время прятал голову на груди, изо всех сил тер глаза кулаком и старался почти не говорить. Вид «любовницы Степанова» и ее «выжившего из ума старика» раздражал Куликова.. Ему бы развернуться, показать им, где раки зимуют, а тут надо разыгрывать роль благочестивого странничка Божия.. Но роль эту недолго ему играть! Скоро он откроет свои карты, а пока.. Только бы не выдать себя!
— Что же, Ганя, ты молчишь, – произнес с оттенком раздражения старик.
Ему упорство дочери казалось странным, при таком полном искреннем раскаянии мужа.
А Ганя не в состоянии была собраться с мыслями. Вид мужа, которого она привыкла видеть не иначе как со сжатыми кулаками или с плетью в руке, казался ей настолько странным, что она не могла с ним освоиться и не знала, как отвечать.
— Папенька, – произнесла она, – я ничего не хочу, право, не знаю. Бог с ним!
— Ведь он завтра уйдет, не хочешь ли поговорить с ним?
— Нет, нет, нам нечего говорить..
— Ну, дело ваше, как хочешь.
— Простите! – проговорил опять Куликов.
— Я.. Мне.. Я.. – заикалась Ганя, не решаясь ничего сказать.
— Ты останешься пообедать с нами? – спросил старик.
Куликов ждал этого вопроса. Еще бы! Он под разными предлогами и сам остался бы. Он за этим и пришел.
— Если позволите, последний раз, – тихо пробормотал он.
— Хочешь пройти по заводу, вчера Степанов переехал к нам.