Страница 60 из 141
IV. Двойник Куликов
Что же делали друзья Гани – Павлов и Степанов?
Читатели помнят, что Степанов обещал съездить из Москвы в Орел, чтобы собрать там, на родине Куликова, достоверные о нем справки и подробные сведения о его прошлом. Прежде всего он обратился здесь к старосте мещанского общества, пожилому жирному и малограмотному мужику. Рассказал сущность дела.
— Это надо справки навести в канцелярии. Обратитесь к делопроизводителю, – прогнусавил староста.
Павлов пошел в грязную, затхлую комнатку, в которой сидели и копошились три обтрепанных, в засаленных казакинах, субъекта.
— Что вам? – поднял голову субъект постарше.
Павлов рассказал.
— Зайдите через недельку.
— Помилуйте, как через недельку? Я приезжий, мне завтра нужно обратно в Петербург. Пожалуйста.
Обтрепанный субъект смиловался:
— Пожалуйте сюда, я вам покажу все дела, реестры..
Они вошли в смежную комнатку наподобие кладовушки. Делопроизводитель разрыл несколько пачек и вытянул связку с литерой К.
— Как, вы говорили, его фамилия?
— Куликов Иван Степанович..
— Ку-ли-ков, есть, есть, вот, пожалуйста.. Да.. Куликов, Иван Степанович, сорок шесть лет, волосы русые, глаза серые, лицо чистое, подбородок обыкновенный, особых примет нет.. Он?
— Похож, ну дальше?
— Женат на нашей мещанке..
— Женат! – воскликнул Степанов.
— Женат, даже имеет четверо детей, старшей дочери семнадцать. Зовут ее..
— Мне этого не нужно, какие еще есть у вас сведения о Куликове?
— А это вы потрудитесь обратиться к моему помощнику, он заведует участком и, верно, знает Куликова.
Павлов, как ужаленный, выскочил в канцелярию и, не спрашивая, сунул помощнику десятирублевку.
— Ради Бога, скорее, скорее.
Помощник начал разбирать бумаги, искать что-то в книгах.
— Есть.. Вот.. Куликов.. Находится под надзором полиции.. Доставлен этапом из Петербурга за бесписьменность и бродяжничество.. Живет на Бугорках, в доме Нелаптьева со своею семьей..
— Еще, еще, – горел нетерпением Павлов.
— Больше нет сведений.. Если вам угодно, я сведу вас вечером к самому Куликову.. Расспросите сами..
— О! Конечно, конечно, хочу! Пожалуйста..
Павлов немедленно пошел на телеграф и дал Степанову известную уже нам телеграмму. С трудом дождался он вечером прихода помощника делопроизводителя, и они вместе отправились к Бугоркам.
На самой окраине города, в крошечной покосившейся избушке, среди грязи и нищеты проживало семейство Ивана Степановича Куликова, горького пьяницы и забулдыги. На полу возились ребятишки, около печки суетилась полная старая женщина, а на лежанке храпел мужик.
— Куликов дома? – спросил чиновник, ни к кому не обращаясь и не снимая шапки.
— Дома, родимый, сейчас пришел, пьяница, завалился спать на печь.
— Иван, Иван, вставай, господа пришли, – расталкивала она мужа.
С печи поднялся рыжеватый мужик, с окладистой бородой и сонными глазами.
— Чаво? – произнес он и, увидев помощника делопроизводителя, быстро соскочил с печи и поклонился в пояс.
— Здравия желаю, Алексей Сергеевич, простите, выпил малость.
И он опять поклонился.
— Надевай картуз и пойдем с нами, – произнес чиновник.
Мужичонко в одну минуту был готов, и они втроем вышли.
Павлов повел их в свой номер гостиницы, где они и заперлись, потребовав предварительно водки и закуски.
— Садись, Куликов, гостем будешь. Я хочу поговорить с тобой. Расскажи мне про жизнь свою в Петербурге.
Мужичонко присел на край стула, озираясь на чиновника, утер рот рукавом, перекрестился, жадно выпил рюмку и, откусив кусочек хлеба, опять вытер губы рукавом.
— Расскажи, – повторил Павлов, наливая вторую рюмку, – долго ли ты жил в Питере, чем занимался и как уехал?
— Годов семь жил, – произнес сиплым голосом мужик, – в дворниках, а после чернорабочим и поденщиком.
— Ну?
— Пил, значит, вот и погубило вино меня.
— Ну?
— Забрали меня. Этапом отправили.
— Врешь, – перебил чиновник, – ты бродягой прикинулся, тебя доставили к нам для удостоверения личности.
— Я не прикинулся. В этапе бродяга какой-то был, не помнящий родства. Я за пять рублей и поменялся с ним кличками. Паспорт у меня в исправности был. Вот того бродягу с моим паспортом, как доставили в Орел, и выпустили, а меня погнали с этапом дальше. В Перми я объявил, что я не бродяга, а Куликов, орловский мещанин. Меня вернули в Орел, удостоверили здесь и выпустили.
— А тот бродяга?
— А Бог ведает. Он мне пять целковых отдал, больше я ничего не знаю.
— Как он выглядел, бродяга, как его звали?
— Звали между товарищами Макарка-душегуб, а в этапе он шел под номером сто пять – не помнящий родства. Ему лет сорок было. Глазища такие страшные.
Павлов весь дрожал от волнения. Их подозрения более чем оправдались! Не подлежало больше никакому сомнению, что жених Гани был подложный Куликов, и если не Макарка-душегуб, то, во всяком случае, самозванец и темная личность.
Павлов рассказал все, что знал про петербургского Куликова чиновнику мещанской управы и Куликову настоящему.
— Как вы думаете, – спросил он, – управа не может телеграфировать в Петербург прокурору?
— Что же мы будем телеграфировать?
— Да вот-с то, что мы сейчас узнали!
— Но ведь это частный, не проверенный никем разговор! Никому дела нет до нашего Куликова, никто из петербургских властей нас не спрашивал.
— Но вы слышите, что Куликов рассказал про подмен личности?
— Это известно было начальству. Он рассказал это в Перми, нам телеграфировали задержать бродягу номер сто пять, но где его задержать? Он не являлся вовсе к нам в управу. Зачем он явится?
— А если я вам говорю, что в Петербурге этот бродяга скрывается под именем вашего мещанина Куликова?
— Это вам следует заявить в Петербурге. Если градоначальник или прокурор запросят нас, мы ответим, как есть.
— А вы мне можете дать официальное удостоверение, что Куликов живет здесь и в Петербурге нет никакого вашего мещанина с этой фамилией?
— Помилуйте! Да разве мы можем давать частным лицам подобные справки?
— Отчего же, если это правда?
— Да какое же нам дело до Петербурга?! Да хоть сто Куликовых там будет! Мы ни при чем, и до нас это не касается. Разве мы отвечаем за то, что делается в Москве, Петербурге, Одессе?! Нет, мы ничего не можем! Хлопочите сами в Петербурге.
Павлов задумался, опустил руки.
— Делать нечего, но и в Петербурге я не добьюсь ничего голыми руками. Мне нечем подкрепить, доказать свои слова.