Страница 3 из 10
Это всё о ней
В душе у Дуньки царил полный раздрай. Какая‐то непонятная сила, дикая, властная, терзала её и искала выход. Хотелось бить, крушить, драться. «А драка так и лезет из меня!» – вспомнился персонаж книги «От двух до пяти» Корнея Чуковского.
Ухмыльнулась: это точно про неё. Так и подмывало – а с ней это уже когда‐то случалось – с силой пнуть ведро с водой, чтобы оно опрокинулось, залив пол школьного коридора. Только теперь вместо старой технички, горластой, занудной и вредной, полы намывала молодая женщина, худенькая, маленькая, узколицая, похожая на затравленного лисёнка. При виде Дуньки она вся съёживалась, в глазах у неё появлялся животный страх. Дунька пренебрежительно отводила взгляд в сторону, бурча про себя: «Шурши-шурши своей шваброй. Нужна ты мне как собаке пятая нога!» А руки так и чесались дать кому‐нибудь из малышни подзатыльник или, на худой конец, подножку подставить. Но вместо такой желанной оплеушины она, схватив за шиворот упавшего ей под ноги первоклассника, поднимала его да ещё отряхивала запачканные на коленках штаны, тихо вразумляя: «Что несёшься как бешеный?! Налетишь на старшеклассника и получишь пинком под зад. Будешь знать тогда, что мчаться по вестибюлю школы не положено. Ошалевайте в своей рекреации». И сразу же наступало отрезвление.
Эта свистопляска в душе началась с того момента, когда заметила, что Руслан на всех уроках (ну, кроме математики, конечно!) всё время косится в сторону Гальки Сорокиной. Та вся правильная, как пифагоровы штаны, что «во все стороны равны». Физиономия такая благообразная, что так бы и плюнула в эти наивно распахнутые глазищи. Только вот от хулиганских выходок своих за два года отошла, и даже грубить язык не поворачивался. Будто совесть его на коротком поводке держала. Только начнёт какая‐нибудь пакость в мозгу созревать, тут же откуда ни возьмись просыпается этот внутренний голос, спокойный и назидательный: «Ума‐то наберись! Не маленькая уже. Шестой класс оканчиваешь». И всё в таком вот роде, будто опутана она этой совестью по ногам и рукам.
Дунька стала замечать в себе эти перемены в самом начале пятого класса, когда все учителя вдруг, словно сговорившись, стали её Евдокией величать. К тому же и фамилия у неё теперь была не Цыганова, а Любимова. Долго к этому привыкнуть не могла. Не сразу доходило, кого это к доске вызывают.
Учителей теперь звала на «вы» и по имениотчеству, хоть в подсознании все они фигурировали под прозвищами. На математичку за её квадратные плечи и бесформенное рыхлое тело был приклеен ярлычок – «Канистра». Бородавка на лбу у неё, став ещё больше, напоминала пробку от одноимённой ёмкости. Казалось, стоит нажать на эту блямбу, оттуда вместо смазочного масла начнут цифры выскакивать. Но в перепалку с математичкой больше не вступала. На уроках соблюдался «непрописанный нейтралитет». Сдерживало и то, что Руслан смотрел на любимую учительницу с таким обожанием, словно она была прапраправнучкой самогó Пифагора. Каждое её слово ловил. Он от математики без ума. Дунька извлекала выгоду для себя – контрольные списывать давал. И Канистра закрывала на это глаза, хоть явно догадывалась. Нет, Дунька и сама могла бы всё решить, но свято верила в добрый результат распределения труда. Она любила читать. Так зачем зря мозги напрягать? Да и обидные фразы («безотцовщина проклятая», «по тебе психушка плачет»), вонзившиеся когда‐то в душу острыми колючками, любви к математике не прибавляли. Узрев в коридоре утиную походку учительницы, сразу представляла себе початую канистру с бултыхающейся в ней тяжёлой маслянистой жидкостью. Но злобу на Канистру не таила. И когда та однажды, споткнувшись, уронила на пол пачку тетрадок, Дунька первая бросилась эти тетрадки подбирать. Раскрасневшаяся от неожиданности Канистра подняла на неё такой благодарный взгляд, что Дуньке стыдно стало: что в этом такого? Какой подвиг-то совершила?! Не грудью ведь на амбразуру легла…
После начальных классов Дунька с головой погрузилась в новую школьную жизнь, в которой было много изменений, и к ним нужно было привыкать. Разные учителя, путаное расписание уроков, переходы из кабинета в кабинет, на что уходила чуть не вся перемена. Эти новшества принесли дух свободы, доселе неизвестный и оттого заманчивый, и самостоятельность, которая ко многому обязывала. К старшеклассникам за школу на тусовку уже не бегала.
Новых учителей изучала с пристальным интересом, будто разглядывала чьи‐то анализы в мощный медицинский микроскоп.
Химичка была похожа на колбу. Фигура у неё была такая. Когда по классу начинал носиться шумок, внутри этой «колбы» происходила какая‐то реакция, которая тотчас проявлялась на её моложавом лице пунцовыми пятнами. Ну как тут не вспомнить вычитанное где‐то: «Старые учителя химии не умирают, они просто перестают реагировать». Химичка была молодой. Бурно реагировала.
Биолога Пестиком нарекла за то, что на каждом уроке у него с языка не сходили эти «тычинки и пестики».
Физрук был не кто иной, как Горыныч. После выходных на всех таким перегаром дышал! И даже глаза, как у быка, кровью наливались. Будто иерихонская труба, режущая слух, хрипел:
«На первый-второй рассчитайсь!» И только на Вику Воробьёву смотрел маслеными глазами. На телесах Воробьёвой спортивки и футболки просто трещали. Как‐то хвасталась, что мама ей уже третий размер лифчика покупает. А у неё, Дуньки, титьки почему‐то совсем не росли, что было, уж если честно, её больным местом.
За немкой, которая (как утверждало школьное сарафанное радио) знала три иностранных языка, закрепилось прозвище Шпионка. Все летние каникулы она проводила за границей. Спроста ли это?
Геометричка фигурировала под кодовой кличкой Крыса. Всегда в ворсистых платьях ходила. Нос острый, усы как у юнца, хоть редкие, но чёрные и потому заметные. Походка у неё была тихая, вкрадчивая, будто кого‐то, как тень, преследовала. Сколько раз Дунька на неё налетала. Вечно вывернется откуда‐то из-за угла, словно стояла там и подслушивала. Реакция Дуньки была мгновенной – тут же складывался стишок: «Биссектриса – это крыса, что бегает по углам и делит угол пополам».
И только на учительницу литературы и русского языка цеплять прозвище не хотелось. «Марина Константиновна» – и точка. Она драматический кружок у них вела. Такие миниатюры клёвые о школьной жизни придумывала! Ну, например, учительница объявила детям тему сочинения: «Если бы я был директором». Все пишут, а Вовочка нет. На вопрос учительницы, почему он не пишет, тот с самым серьёзным видом отвечает: