Страница 58 из 207
Увидев, что творится, Бэнкэй рассудил так: «Теперь меня все равно обвинят, будто я стал врагом законов Будды, а потому незачем мне щадить и прочие обиталища храмовой братии». И он сбежал по западному склону священной горы, запалил сосновый факел и принялся поджигать одну за другой крыши монашеских келий. Огонь бурно ринулся из долины к вершине, а поскольку все было построено на краю обрыва, рассекавшего гору, могло ли там уцелеть хоть что-нибудь? Оставив после себя одни лишь каменные кладки, в час Змеи двадцать первого дня седьмого месяца Мусасибо Бэнкэй покинул гору Священных Списков и направился в столицу.
Он шел весь день и шел всю ночь напролет и утром двадцать второго дня того же месяца добрался до места. Накануне на столицу обрушился ураган с ливнем, и на улицах никого не было, но все-таки Бэнкэй решил внешним видом не выделяться и переоделся в желтую куртку и красные штаны.
Для чего же он явился в столицу? А вот для чего. Когда наступила глубокая ночь и все вокруг затихло, он забрался на стену ограды дворца государя-монаха и, растопырив ладони, возжег огонек. Затем он издал дикий вопль во всю глотку и перебежал на восточную сторону, а через некоторое время вернулся, вскарабкался на ворота и прокричал ужасным голосом:
– Ара, слушайте! Страшное дело! Вчера утром храм на горе Священных Списков, возведенный и прославленный самим Святым Сёку, сгорел дотла из-за ссоры между братией и паломником! Погибли в одночасье пятьдесят четыре строения и три сотни келий!
Прокричал и исчез, словно его и не было. В государевых покоях, услышав это, вопросили:
– По какой причине сгорел храм на горе Священных Списков?
Был немедленно отряжен конный гонец. В то же время последовало высочайшее повеление:
– Если храм действительно сгорел, братию разогнать, а в первую очередь изгнать настоятеля.
Поэтому туда выехали полицейские из столичной управы. Увидев, что там не осталось ни единой целой постройки, они объявили:
– Высочайшее повеление! Кому-нибудь явиться для объяснений!
И наставник, времени не теряя, спешно отправился в столицу, чтобы изъяснить, как все случилось. Он прибыл ко двору и обо всем почтительнейше доложил. Последовал вопрос:
– Кто виновники?
– Из паломников некий Мусасибо Бэнкэй, а из монахов Кайэн.
Услышав это, высокие вельможи и знатные придворные в один голос сказали:
– Так это речь идет про Ониваку с горы Хиэй! Если дурен он, то надлежало его исправлять задолго до нынешней беды на горе Священных Списков. Если же дурен этот Кайэн, то исправлять его было бесполезно. Коротко говоря, этот Кайэн и есть враг законов Будды и государственных установлений. Надлежит его схватить и допросить.
Послали Кояно-но Таро, родом из провинции Сэтцу, во главе сотни всадников, он взял Кайэна, привез в столицу и доставил во дворец.
– Ты один мыслил худое или у тебя были сообщники? – спросили Кайэна.
Допрос учинили с пристрастием, и Кайэн уже не знал, удастся ли ему уйти живым. Тогда он решил: «А назову-ка я своих давних недругов», и тут же с его слов записали в допросный лист одиннадцать человек из храмовой братии.
За ними опять же отрядили Кояно-но Таро, однако названные одиннадцать человек, прослышав об этом заранее, явились сами. Все-таки вину их по доносу сочли несомненной, и их незамедлительно всех одиннадцать взяли под стражу. Кайэну не разрешили просить о милости и в конце концов запытали до смерти. Перед тем как умереть, он заявил:
– Не один я виновен. Если не лишите жизни остальных, я после смерти стану злым духом.
Впрочем, если бы даже он и не сказал этого, все равно было указано: «Зарезать!» – и все одиннадцать до последнего человека были казнены.
А Мусасибо Бэнкэй в это время пребывал в столице. Услышав обо всем, он сказал себе: «До чего стало радостно на сердце! Никогда прежде не удавалось мне разделаться с врагом так, как хотелось, да еще не пошевелив пальцем вдобавок. Поистине, все мои прегрешения замолены заранее в государевом дворце!»
И после этого принялся он бесчинствовать еще больше.