Страница 124 из 207
И Катаока с совершенно серьезным видом принялся отбивать такт боевой стрелой по нижней части лука, припевая: «Мандзайраку, мандзайраку – радость на множество лет…» Бэнкэй танцевал и танцевал, а монахи глядели на него, не в силах повернуться и уйти. Но сколь ни забавно он танцевал, еще потешнее была песня, которую он повторял снова и снова:
Если весной плывет по реке
Вишенный цвет,
Какое мы имя дадим реке?
Назовем Ёсино.
Если осенью плывет по реке
Красный кленовый лист,
Какое мы имя дадим реке?
Назовем Тацута.
Ах, незадача! Зима к концу,
А по реке плывут
Монахи, красные со стыда,
Красные, что кленовый лист!
Один из монахов, неизвестно кто, крикнул:
– Болван ты!
– Если есть у тебя что сказать, говори! – предложил Бэнкэй, и тут наступил вечер.
Когда сгустились сумерки, Судья Ёсицунэ сказал своим самураям:
– Жаль, что не удалось нам беззаботно угоститься вином и яствами, которыми одарил нас от чистого сердца Саэмон из храма Будды Грядущего. Может, кто из вас успел прихватить что-нибудь с собою? Тогда выкладывайте. Нам надлежит отдохнуть, прежде чем двинемся дальше.
Все сказали:
– Когда приблизился враг, мы кинулись бежать наперегонки, и никто ничем не запасся.
– Не очень-то вы предусмотрительны, – произнес Ёсицунэ. – А я прихватил только свою долю.
Им-то казалось, что побежали все разом, так когда же успел господин их запастись едою? А Ёсицунэ уже извлек из-под панциря бумажный сверток, а в нем двадцать лепешек моти в мандариновых листьях. Он подозвал Бэнкэя и сказал:
– Всем по одной.
Бэнкэй разложил лепешки на расстеленном кафтане, затем наломал веток дерева юдзуриха и принялся откладывать на них одну лепешку за другой, приговаривая:
– Одну для будды Единого Пути Итидзё; одну для будды Прозрения Бодай; одну для бога Досодзина, охранителя дорог; и одну для защитника буддийского учения Сандзингохо, горного духа.
Он взглянул на оставшиеся лепешки. Их было шестнадцать. Людей тоже было шестнадцать. Он положил одну лепешку перед господином, четырнадцать роздал товарищам и объявил:
– Теперь осталась одна. Добавим ее к четырем для богов и будд и посчитаем, что эти пять достались мне.
Взысканные такой милостью господина, все воины с лепешками в руках громко восплакали.
– Сколь печален сей мир! – стенали они. – Во дни процветания, когда желал господин наш явить свою милость, то дарил нас за верность отменным доспехом либо резвым конем, а ныне рады тому мы, что пожаловал нас он лепешкой! Сколь это печально!
И они омочили слезами рукава доспехов. Судья Ёсицунэ тоже пролил слезу. И Бэнкэй заплакал было навзрыд, но тут же сделал вид, будто все ему нипочем, и сказал так:
– Дураки вы, как можно рыдать оттого лишь, что кто-то принес подарки и вас оделил? Кто верен богам и буддам, того не одолеть никому! А думать лишь о своем спасении – разве это не значит отступить перед кем-то? Впрочем, жаль, что вы растерялись и бежали с пустыми руками. У меня же хоть и не много, но тоже есть кое-что в запасе.
С этими словами он вытащил двадцать лепешек. Господин кивнул благосклонно, а Бэнкэй уже преклонил перед ним колени, извлек из-под панциря некий большой черный предмет и положил на снег. «Что такое?» – подумал Катаока, подошел и взглянул. Оказалось, что это бамбуковая фляга, полная вина. Между тем Бэнкэй вытащил из-за пазухи две глиняных чарки, поставил одну перед господином и трижды подряд ее наполнил. Затем он потряс флягу и сказал:
– Питухов много, а фляга одна. Вволю не будет. Ну, хоть понемножку.
Обнес по очереди товарищей, а тем, что осталось, три раза наполнил чарку для себя самого.
– Пусть хоть дождь, хоть ветер, а нам сегодня ночью и горя мало, – объявил он затем.
И эта ночь благополучно миновала.
Настало утро двадцать третьего числа двенадцатого месяца.
– Трудны эти горные тропы, – сказал Ёсицунэ. – Давайте спускаться к подножию.
Они покинули Вишневую долину Сакурадани, спустились к Северным холмам Кита-но ока, где храм Будды Грядущего, и выступили в долину Сигэми. Близко уж было отсюда до людских поселений, и уже стояли рядами убогие лачуги бедняков. Тогда вассалы сказали:
– Беглецам с поля боя опасно таскать на себе доспехи, хоть это им и в привычку. Такие доспехи можно достать где угодно. А сейчас нет ничего дороже жизни.
Под старым деревом в долине Сигэми одиннадцать из них бросили панцири и доспехи, и все стали прощаться, чтобы разойтись кто куда.
Ёсицунэ им сказал:
– В конце месяца муцуки или в начале кисараги будущего года я выступаю в край Осю. К этому времени надлежит нам встретиться в столице у перекрестка Первого проспекта и улицы Имадэгава.
И они расстались. Кто подался на гору Ковата, на реку Кицугава, в столичные предместья Дайго и Ямасину, кто ушел в горы Курама. Кое-кто и в столицу пробрался. Судья Ёсицунэ остался один. Не было больше при нем ни самураев, ни слуг, ни «разноцветных». Облаченный в любимый свой панцирь «Сикитаэ», с мечом у пояса, он в ночь на двадцать четвертое число двенадцатого месяца вступил в город Нара и явился в обитель Праведного Кандзюбо.