Страница 136 из 158
Глава 47
Глава 46
Киран
Брат от другой матери: Что ты опять забыл у меня дома?
Брат от другой матери: Постоянно забываешь, что стоит камера?
Киран: Как-то не по-соседски с твоей стороны писать такое
Киран: Мне понадобилось кое-что одолжить
Брат от другой матери: Ты вышел из дома, запустив руку в коробку с моими хлопьями
Киран: Ну да, то, за чем я приходил, уже лежало в кармане
Киран: А хлопья просто под руку попались
Брат от другой матери: Белла переложила их в контейнер, они не могли «просто попасть под руку»
Киран: ;) Передай, чтобы выбрала пароль посложнее твоего дня рождения
Прокрадываться в комнату на цыпочках, не тревожа чуткий сон, – настоящее искусство, в чем я уже успел убедиться. И, пожалуй, могу с уверенностью заявить, что овладел им в совершенстве, пробираясь в спальню Эмми проверить, все ли в порядке. Новообретенный навык оказывается как нельзя кстати, когда я осторожно пододвигаю прикроватный столик-поднос на свою половину постели.
Убедившись, что столик стоит достаточно далеко и Лайла, перевернувшись на другой бок, не опрокинет чай на пол, я с улыбкой любуюсь ее спящим силуэтом.
Она устала, и выматывающая вялость длится уже несколько недель. Ей кажется, будто я ничего не замечаю, но от моего взгляда ничто не укроется. Скорее всего, Лайла думает, что, признайся она честно в своем самочувствии, я тут же попрошу ее поменьше нагружаться заботами об Эмми. А может, дело вовсе не во мне, и ее просто пугает мысль, что лекарства перестали помогать.
Но я все вижу. Всегда замечаю малейшие перемены в ее состоянии.
Не похоже на полноценное обострение, однако что-то определенно не так. Она выглядит бледнее и вялее обычного, и я уже не раз замечал, как Лайла растирает ноющие суставы на руках и коленях, когда думает, что я отвернулся.
Я изучил достаточно материалов о волчанке, чтобы понимать: организм проявляет симптомы, схожие с артритом, а вялость – явление «нормальное». Как по мне, в болезни вообще нет ничего нормального. Не представляю, каково жить, когда собственное тело объявляет тебе войну, не представляю, как можно уставать до ломоты в костях от самых банальных повседневных дел.
Лайла – сильнейшая из всех знакомых мне девушек, и именно поэтому заслужила право поспать подольше.
Невесомым касанием я запечатлеваю поцелуй на ее лбу, после чего выхожу, тихонько притворив за собой дверь. На губах играет улыбка: я представляю ее лицо, когда Лайла проснется и увидит приготовленный завтрак, горячий чай и новую книгу, которую совсем недавно добавила в список желаний. Разумеется, мне прекрасно известно про приложение, где она отмечает подобные вещи, и, само собой, включены уведомления, чтобы сразу узнавать обо всех ее маленьких мечтах.
Еще я оставил записку – не слишком длинную, но и не короткую, – где объяснил, что мы с Эмми ушли проводить утро папы и дочки, а ей нужно хорошенько выспаться.
И, кажется, в самом конце приписал, что люблю ее.
Выводить эти строки казалось чем-то почти нереальным.
Я люблю тебя, Лайла Карсон. Всем своим существом люблю.
И после прочтения она не станет убегать. Она тоже меня любит.
Лайла меня любит.
Вчерашняя ночь до сих пор кажется лихорадочным сном. Если отбросить в сторону потрясающий, перевернувший жизнь и умопомрачительный секс – а он и правда оказался чертовски хорош, – сама возможность услышать от Лайлы признание в любви, услышать эти слова из уст девушки, о которой грезил почти два года, претворила в жизнь все сокровенные фантазии.
Я люблю тебя, Киран Эшфорд.
Я думал, что услышу подобное лишь в собственных грезах, но видел, как она смотрела на меня в тот миг: наконец-то разрушила стену вокруг своего сердца, позволила затопившей уязвимости проступить в глазах и полностью обнажила передо мной душу.
Я принял преподнесенный ею дар и буду дорожить им, буду защищать до последнего вздоха, а после смерти – стану охранять сердце Лайлы даже будучи призраком, потому что не представляю, как от нее можно устать. Она – та душа, которую я стану искать в каждой новой жизни, которую буду превозносить и любить, ведь Лайла особенная, невероятно особенная. Я точно знаю: она – моя судьба.
Приоткрыв дверь в комнату Эмми, я замираю: дочка крутится перед зеркалом, поворачиваясь то так, то эдак и оценивая самостоятельно выбранный наряд. Одежда пусть и совершенно не сочетается, но полностью отражает ее натуру: розовое балетное боди, радужная юбка-пачка, а поверх – джинсовка.
Увиденное Эмми явно нравится, потому что она улыбается отражению. Стоит расплыться в улыбке, как на щечках проступают ямочки – точь-в-точь как у меня.
Я уже готов сделать шаг вперед и осыпать дочь похвалами – я ведь всегда ее хвалю, – но сдерживаюсь, когда она наклоняется ближе, складывает ладошку у рта и шепчет собственному отражению:
— Не бойся, папа не станет кричать, что ты уродливая. Он не такой, как мама.
Радость, мгновение назад бурлившая в венах, обрывается так резко, что кровь, кажется, больше не доходит до сердца. Оно совершенно точно перестало биться.
Прежде чем успеваю согнать с лица застывший ужас, медово-карие глаза Эмми вскидываются и выхватывают мой силуэт в дверном проеме. Она резко оборачивается, в панике прижимая крошечную ладошку к груди.
— Все в порядке, малышка, — поспешно заверяю я. — Я тоже разговариваю сам с собой. Обычное дело.
Слова не помогают. У Эмми начинает дрожать губка, а на глаза мгновенно наворачиваются слезы.
Бросившись к ней, я опускаюсь на колени и ласково беру дочь за руки.
— Ох, милая, честное слово, все хорошо. Почему ты расстроилась? Я напугал тебя? Прости, стоит начать стучаться, да?
Слезы безмолвно катятся по ее щекам, скатываясь к губам, но те даже не шевелятся, чтобы произнести хоть слово.
— Малышка, прости, я правда не хотел напугать. Честное слово, в том, чтобы разговаривать с собой, нет ничего плохого. Я и сам постоянно так делаю. На самом деле нам стоит болтать вместе.
Она окидывает меня оценивающим, недоверчивым взглядом.
Подхватив дочку на руки, я присаживаюсь перед зеркалом и устраиваю ее на коленях лицом к себе: теперь мы смотрим друг на друга, и ее маленький носик совсем покраснел от слез. Возможно, я смутил Эмми, или ей просто не хотелось, чтобы я прознал про слова матери, назвавшей дочь уродиной. Чего бы это ни стоило, я сделаю все возможное, лишь бы на ее личико вернулась улыбка. Ни за что и никогда в жизни не стану причиной слез дочери.