Эндшпиль

Я вздрагиваю, когда на мое плечо ложиться рука Тома. Он качает головой. Нет, драться я не собирался. Откатываюсь в сторону, а судья уже выдает тринадцатому номеру удаление на две минуты. А вот это было хорошо. Реализовывать большинство было моей самой любимой тактикой. Я бегу так, будто у меня под ногами были раскаленные угли, рядом мчит Шмидт, а Йоханн ждал нас на позиции. Соперники, находящиеся в меньшинстве, просто не успевают за нами. Замах, шайба летит к Йоханну, затем к Стивену, я выкатываюсь на удобную позицию, ловлю шайбу, щелчок… гол! Я закрываю глаза и отключаюсь, не слыша похлопывающих меня по плечу товарищей, не слыша восторженных криков болельщиков. Остается только грохот в ушах от заполонившей мою голову мысли – я открыл счет, а на трибунах, возможно, сидит скаут.

В раздевалке после игры я не стал задерживаться. Быстро помылся, накинул куртку и вышел. Меня ждала Мира, и я не хотел выглядеть засранцем, заставляя ждать ее еще дольше. Она стояла в коридоре, прислонившись к стене, утопая в своем необъятном пуховике. Вид у нее был одинокий и несчастный. Так, стоп. Нельзя ее жалеть. Но что-то в ее маленькой хрупкой фигурке настораживало меня. Она оторвала взгляд от телефона и грустно взглянула на меня. Вот, черт.

– Хей, – подошел я, придавая своему голосу веселый тон. – Как тебе моя игра?

Она улыбнулась, и эта улыбка осветила ее лицо. Я никогда раньше не рассматривал ее, не обращал внимания на светло-карие глаза, на яркие губы, выделяющиеся на фоне бледной кожи, на намечающуюся морщинку между бровей, на мелкие родинки, рассыпанные по лицу и шее. Смотрел на нее так, словно видел в первый раз. Странно.

– Мне понравилось, – сказала она. – Правда, сначала я не могла разобраться. Не знала, под каким номером ты играешь, а потом тебя крупно показали на экране, и стало понятно, что ты – восемьдесят восемь.

Я хмыкнул и кивнул:

– Да, отхватил себе номер с двумя бесконечностями.

– Отдашь мне клюшку? – спросила она уставшим голосом. – Мне еще до общаги почти час ехать с пересадкой.

Я взглянул на часы. Честно говоря, больше всего мне хотелось завалиться на свой диван и написать Линнее Свенсон, но сказал я неожиданно другое:

– Я подвезу тебя. Ты ведь моя девушка, ты забыла?

Она, удивив меня, снова не стала спорить и молча поплелась следом к машине.

Усевшись на пассажирское кресло, подсунула ладони под бедра и втянула голову в плечи.

– Все нормально? – спросил я.

– Да, – протянула она, рассматривая свои колени. – Устала немного.

– Устала от хоккея? – я скосил на нее взгляд. Она опять не пристегнулась, и у меня дернулся глаз.

Она покачала головой и ответила, не улыбаясь:

– Ночью не спала. Участвовала в коммерческом онлайн-турнире… Был хороший призовой фонд, но я не добралась даже до пятерки. В итоге осталась без денег, без сил и без ответа на вопрос, почему играла так плохо.

Я наклонился, протянул руку, чтобы вытянуть ремень безопасности, и оказался слишком близко к ней. На ее неестественно бледной коже теперь разгорался румянец, она медленно моргнула, а я, быстро пристегнув ее, ретировался на свое место.

– Понимаю. Я сам не всегда могу разобраться, почему игра не летит. Вроде все, как на тренировке, но в один день все просто замечательно, а в другой – никак.

Она приподняла брови:

– Ну, твоя игра не предполагает мозговой деятельности, можно положиться только на мышечную память.

Я дар речи потерял – она же сейчас не серьезно? Моя рука замерла на переключателе коробки передач.

– Ты и правда думаешь, чтобы играть в хороший хоккей, не надо думать?

Она пожала плечами:

– А что думать? Катись да забивай.

– Да уж, – фыркнул я, уставившись в окно, – я был о тебе лучшего мнения.

Она медленно повернула голову в мою сторону. Да я и сам не понял, что только что сказал. Это же фигура речи. Так? Краем глаза я видел, что она готовится задать вопрос, на который мне не хотелось отвечать, поэтому быстро выпалил:

– Слушай, я тоже устал, и еще я голоден. Может, поужинаем где-нибудь?