Страница 21 из 160
Крольчиха чуть обогнала меня и попыталась заглянуть в глаза, видимо, думая, что я её обманываю.
— Так не бывает!
— Бывает.
— Нет! Тебя кто-то должен был родить.
— Кто-то родил.
— И воспитать!
— Отец воспитал.
— Во-о-о-от! — торжествующе подняла она пальчик. — Значит, отец есть.
— Нет отца. Он умер лет десять назад, — сухо ответил я, шагая и не забывая смотреть под ноги, вперёд, над головой и по сторонам.
— О… прости… — Ако замолчала. Но, к сожалению, лишь на минуту, и вскоре снова поравнялась со мной. — А что с матерью? Ты не подумай, я не из вредности спрашиваю… Просто ты такой огромный! — она развела руками, пытаясь охватить воображаемый масштаб. — Женщина, которая выносила и родила такого крупного младенца, должна была быть очень сильной и выносливой.
Я и сам так думал. Но, к сожалению, ничего о своей матери не знал. Отец говорил, что она умерла от болезни сразу после родов, и больше никаких подробностей. Как я его ни упрашивал — молчал. Со временем и моё любопытство к этой теме угасло. Может, она и вправду умерла. А может, жива где-то и просто бросила нас. Гадать можно бесконечно. Остаётся фактом: я её никогда не видел и ничего о ней не знаю.
— Умерла после родов, — коротко бросил я, надеясь на этом поставить точку.
— То есть ни братьев, ни сестёр, вообще никого? — не унималась Ако, будто не веря услышанному.
— Никого, — буркнул я, чувствуя, как этот разговор начинает меня изрядно утомлять.
— Надо же… — протянула она с неподдельным удивлением и снова ушла в себя.
Забавный выходил парадокс. Меня поразил размер её семьи, а её — моё одиночество. Не могу сказать, что завидую. Сдаётся мне, я бы с ума сошёл, окажись у меня три брата и двенадцать сестёр. Как в таком хаосе вообще выживать? Особенно если сёстры похожи на Ако.
Так, в молчаливой задумчивости, прошло ещё несколько часов нашей медитативной прогулки, пока мы наконец не вышли на тропинку. Она представляла собой узкую, идеально чистую от иголок полосу и уходила вглубь Тихолесья.
— Вот и тропинка. Нам налево, — указал я рукой в нужном направлении.
Ако тут же встала рядом и с нескрываемым любопытством принялась вертеть головой.
— Я всё никак не пойму… Почему только налево? Почему не направо? Там ведь точно такой же лес, ничем не отличается!
— Так говорят, — отрезал я, ступая на тропу. — Иди следом и не отставай.
— Да это же бред какой-то! Ну, честно, Гриз! Ты ведь сам должен это понимать!
Я остановился, закусил губу и покачал головой. Сначала хотел проигнорировать, но потом развернулся и наклонился вперёд, уперев руки в колени, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.
— А лес без птиц и зверей — не бред? Без травы, без мошек, комаров, муравьёв — не бред? Реакция Плешего тебе бредом не показалась? Поверь, я ЗНАЮ, как должен выглядеть нормальный лес, и Тихолесье, как ни крути, под это описание не попадает!
Ако, скукожившись, выслушала меня, но возразить ничего не смогла.
— И, к слову, — добавил я, уже поворачиваясь к ней спиной, — мох здесь не растёт с северной стороны деревьев. Его тут вообще нет.
К счастью, дальше мы шли молча. Но, к сожалению, недолго. Вскоре Ако снова начала ёрничать, когда тропинка сделала плавную петлю вокруг старой ели. Я, не колеблясь, пошёл по изгибу тропы, а крольчиха, высокомерно вздёрнув носик и громко хмыкнув, гордо шагнула вперёд напрямик, решив срезать путь.
— Ты допрыгаешься, — предупредил я.
— Кто? Я? Хах, это вря-я-я-яд ли! — самодовольно усмехнулась она, пригладила уши ладонями и, закинув руки за голову, победно зашагала дальше.
В этот момент мне отчаянно захотелось, чтобы Тихий лес или его загадочная хозяйка наконец проявили себя — смотреть на это ушастое самодовольство сил уже не было никаких.
— Так, что насчёт песни, Гриз? — раздался её задорный голосок.
— Я не буду петь.
— Ну скажи хотя бы слова! Мне любопытно.
— Ну… — мой взгляд непроизвольно устремился к кронам деревьев. Судя по солнцу, день предстоял долгий. — Я слышал её в детстве, когда мы с отцом зашли в деревенский трактир. Там был бард, и он...
— Ой, просто скажи слова! — перебила меня крольчиха.
Глубокий вдох. Медленный выдох. Спокойствие. Я — дерево. Я — камень. Я — воплощение невозмутимости.
— Кхм… «Зверя здесь не водится, не гнездится горлица. Здесь одна на много верст в тереме…» Дальше не помню, кто там в тереме. То ли невольница, то ли курица, может, частица, а может, крупица…
— И… это всё? — Ако взглянула на меня через плечо с явным разочарованием.
— Да.
— Нда… Тяжёлый случай. Знаешь, чем дольше я тебя слушаю, тем больше…
В этот момент Ако резко замерла, широко распахнула глаза и уставилась куда-то за мою спину.
— Г-гриз…
Признаю, в эту секунду я даже обрадовался. Уже надеялся, что, обернувшись, увижу какую-нибудь здоровенную ебаку, которая наконец проучит это грёбаное ушастое недоразумение.
Привычным движением выхватив топор из-за спины, я резко развернулся и увидел… Трудно в это поверить, но ни-че-го.
— Что за… — мой взгляд метнулся по чащобе, выискивая малейший признак опасности.
— Ха-ха-ха-ха-ха! — звонко рассмеялась крольчиха. — Купился! Видел бы ты своё лицо, Гриз! Или мне лучше называть тебя Г-г-гриз?
Моя рука сама собой сдавила рукоять топора так, что кости затрещали, а из груди вырвался низкий, утробный рык.
Следующие два часа мы снова шли в гробовом молчании. Я молчал, потому что люблю тишину, а Ако — потому что злилась, пролетев три метра от моего поджопника. Видите ли, с девушками так поступать нельзя, и я в принципе с этим согласен. С девушками — действительно нельзя. Но Ако — не девушка. Ако — это исчадие ада с ушами.
Тем временем тропинка продолжала вести нас сквозь Тихолесье. Она петляла, извивалась, выписывая немыслимые зигзаги. Не раз и не два, забегая вперед, она огибала буквально три сосны и устремлялась обратно, но мы покорно следовали за ней. По крайней мере, я следовал, а Ако периодически пыталась срезать, фыркая от нетерпения. Лишь на развилках она послушно, хоть и с видимым недоверием, поворачивала налево, как того требовали правила.
Сквозь густые ветви елей по-прежнему проглядывало чистое голубое небо, и это неизменно радовало. Оно было одним из немногих утешений в нашем путешествии, ведь я уже изрядно хотел есть, но, следуя тем же правилам, пока ограничивался лишь мыслями о еде.