Страница 102 из 160
Бати не ответил. Он медленно, очень медленно провёл ладонью по своему гребню и шагнул вперёд, тихо позвякивая шпорами. Прошёл мимо нас и четверых патлатых, как коса сквозь траву, не обращая внимания на занесённые в его сторону ножи. Когда он вышел вперёд, заметил, что у него из-за края штанов торчит пышный хвост из таких же тёмно-зелёных перьев, только они были намного длиннее и больше, в отличие от тех, что выглядывали из рубахи.
— Что? Решил извиниться лично? — фыркнул усач, нарочито небрежно облокотившись на дверной косяк, ведущий на кухню. — Ну давай, послушаем. Может, даже простим.
Бати остановился перед ним, секунду всматриваясь в его наглые маленькие глазки. А затем…
Удар был быстрым и сокрушительным. Один мощный хук с правой прямо в челюсть, раздаётся щелчок, и гиена падает на пол, как тряпичная кукла. В тишине было хорошо слышно, как её пустая голова ударилась о доски.
— Забрали. Вышли, — коротко проговорил Бати, не глядя на распластавшееся тело.
И тут меня вдруг осенило. Я понял, кого он мне так сильно напоминает!
Мать моя женщина... Он же петух. Настоящий боевой петух.
Не знаю почему — может, от сброшенного напряжения, — но меня это дико насмешило. Уголки губ сами потянулись вверх.
А жена его, получается... курица.
Теперь это стало совершенно очевидно. Этот гребень, эта осанка и чистая петушиная ярость, облачённая в человечий облик. Я едва сдержал смешок, превратив его в приглушённое покашливание. Ако скосила на меня укоризненный взгляд, но в её глазах тоже мелькнула тень понимания.
Просто в Cосновке у одного деда в хозяйстве тоже был петух. Важный такой. Ходил по двору, на курочек своих глядел, территорию охранял. Красивый, собака, гордый и воинственный, как чёрт. Я как-то даже попытался представить, каким бы он был, если б превратился в человека. И, наверное, Бати был идеальным его воплощением.
Тем временем Бати, не обращая внимания на наши немые диалоги, повернулся к оставшимся гиенам.
— Выносите, — повторил он, кивнув в сторону бесчувственного лидера. — И чтобы духу вашего здесь больше не было.
Четверо пациентов бросились выполнять приказ, спешно подхватывая своего предводителя и других двоих товарищей.
Мы молча проводили их, и только Катуси вслед погрозила кулаком.
— Кажется… Кажется, всё, — тихо проговорила Ако, а в следующую секунду все вздрогнули от жуткого грохота. Одно из окон разлетелось на осколки, щедро рассыпав их по полу и столу, который стоял прямо под ним.
Послышалось утробное рычание. Петух сжал губы, кулаки и вышел на крыльцо. Однако, как оказалось, это была последняя пакость от гиен.
— Они ушли? — поинтересовалась Зёрнышко.
— Да, — коротко ответил петух.
А в следующий момент весь трактир ожил и зашумел. С кухни выбежало ещё три курицы. Одна с совком, другая с метлой, третья несла ведро и швабру.
— Ой, Боже мой, что делается-то!
— Какой ко-ко-кошмар! Стекло-то, стекло!
— У-ужас! Весь пол в осколках! — причитали они.
— Гриз! Ты живой! — кто-то неожиданно ткнул меня в бок. Хотя, что значит «кто-то»? Я ещё пока не забыл голос Зёрнышка.
Хомяк стояла рядом, переминаясь с ноги на ногу, и скромно теребила подол своего платья. К слову, платье, простое ситцевое, ей очень шло. Она прям сразу из вечно суетливого хомячка превратилась в довольно милую, хоть и крайне застенчивую девушку. Реально помолодела лет на пять. Грудь, талия, попа — всё, оказывается, при ней. Раньше из-за мешковатой одежды этого было не видно, а в платье прям самый сок оказывается.
— Как видишь, — усмехнулся я. — Целый и почти невредимый.
— А вы как здесь оказались? — вмешалась Ако, осматривая трактир теперь уже с любопытством.
— Да-а… Мы шли-шли, куда глаза глядят, и пришли сюда, — затараторила Зёрнышко, при этом пытаясь одёрнуть подол платья. Хех, явно не привыкла к такой одежде. — Искали с Покс хоть какую-то работу, и она нашлась. Господин Батист нас приютили. Теперь тут живём и помогаем по трактиру. Катуси, кстати, неплохие бутерброды стряпает.
О, это мне известно. Особенно если еда в этих бутербродах из чужого погреба.
— И что это были за… чепуханцы? — не унималась Ако, кивая в сторону двери.
— Тут такое иногда бывает, — подошла Катуси, по-хозяйски подпирая бёдра руками. Как будто это она прогнала гиен. — Случайные подонки. Обычно их одним видом господин Батист прогоняет. Но сегодня он отлучился по делам, и, в общем, так совпало… — Она бросила взгляд на разбитое окно и вздохнула.
И в этот момент подключился сам хозяин трактира. Батист, закончив негромкий разговор с женой, молча подошёл к нашему маленькому кружку. Его лицо по-прежнему ничего не выражало, но в глазах уже не было той леденящей убийственной холодности, только усталая серьезность. Он внимательно посмотрел на меня, затем на Ако и так же, без лишних слов, протянул руку.
***
В общем, мы устроились за дальним столиком, познакомились и спокойно поговорили. Батист действительно оказался хозяином заведения. Немногословный, деловой и, как я вскоре понял, в крайней степени затраханный собственными курицами, которые то и дело подбегали к нему с вопросами, просьбами и причитаниями по поводу того, что «эти падлюки патлатые натворили».
Но главное — мы полностью удовлетворили своё любопытство насчёт дороги до Грибной Шляпки. Батист весьма доходчиво, с помощью солонок, перечниц и ножа для масла, выложил на столешнице целый маршрут, тыкая пальцем в ключевые повороты.
Вскоре нам в качестве благодарности принесли ужин — густое мясное рагу с чёрным хлебом. Насладиться им в полной мере у меня, однако, не получилось. После ухода гиен трактир стал быстро заполняться. И чуть ли не каждый второй новый посетитель считал своим долгом ткнуть в нас пальцем.
Несмотря на все попытки Катуси на пару с Зёрнышком разрядить обстановку шутками и болтовнёй, спокойно поесть не вышло. А под конец в трактир зашла та самая парочка — змея с волком, что устроили представление на площади. Рабов с ними не было, но их двоих вполне хватило, чтобы аппетит окончательно испортился.
Они разместились за центральным столом и принялись ныть. То им обслуживание ужасное, то еда, по их мнению, пресная, то дизайн интерьера, видите ли, паршивый и безвкусный. Их голоса, шипящий и ворчливый, резали слух.
— Гриз… Гриз, спокойно, — Ако положила свою прохладную ладонь поверх моей сжимающей ложку как дубину руки.
— Я ей щас этой лавкой втащу.