Страница 253 из 284
Комитет также решает ориентироваться в первую очередь на признанные заслуги, а не на многообещающий потенциал. Исключительные. Неординарные. Непревзойденные. Лучшие умы в своих областях. Вот кому поможет комитет перемещенных ученых. Такие, как Эйнштейн. Как Вейль. Как Нётер. Комитет искал пристанище для настоящих «рок-звезд» от науки с мировым именем в надежде, что эти выдающиеся иностранцы избегут обвинений в том, что они лишают работы рядовых преподавателей. Ради этого комитет даже вводит возрастной ценз: помощь оказывают только профессорам старше тридцати.
Утвердив эти правила и намерения, комитет начинает работу. Список профессоров, переехавших в Соединенные Штаты, впечатляет. Джеймс Франк оказывается в MIT. Венгерский физик Лео Сцилард, который позже разработает концепцию ядерной цепной реакции и сыграет ключевую роль в Манхэттенском проекте, обосновывается в Колумбийском университете. Эдвард Теллер, который также будет работать над Манхэттенским проектом и позже станет известен как «отец водородной бомбы», находит позицию в Университете Джорджа Вашингтона. Физик Ганс Бете проводит остаток карьеры в Корнеллском университете. Швейцарский физик и будущий нобелевский лауреат Феликс Блох переезжает в Стэнфорд. Курант отправляется в Нью-Йоркский университет. Ученик Куранта Ганс Леви проводит два года в Университете Брауна, а затем переходит в Калифорнийский университет. Венгерский математик Пол Эрдёш переезжает в Пенсильванский университет и становится самым плодовитым математиком всех времен по числу публикаций.
Но даже мириады звезд не способны разогнать мрак зимней ночи.
В этом и кроется трагедия. Поскольку большинство этих профессоров были столь выдающимися фигурами в своих областях на момент Великого переселения, многие из них, вероятно, все равно нашли бы новые должности после бегства – или эти должности нашли бы их сами.
К примеру, когда знаменитый физик Макс Борн покидает Геттинген с семьей, его почти сразу заваливают звонками из университетов, жаждущих заполучить его. Эйнштейн, дела которого идут в тысячу раз лучше, сетует, что никогда не хватит денег, времени или вакансий, чтобы вывезти из Германии всех ученых – а те, кто моложе тридцати, даже не подходят под требования программы.
«У меня сердце болит, когда я думаю о молодых», – пишет Эйнштейн.
* * *
После 1933 года Геттинген превращается в жутковатое место. Первая волна увольнений обескровливает университет. «Уже к следующему семестру, – пишет один из студентов, – великой эпохе Геттингена пришел роковой конец». К весне 1934 года большинство преподавателей, которые еще остаются, ищут работу в других местах, а их студенты «спешат закончить диссертации», вспоминает студент.
Нельзя уволить свои лучшие кадры и надеяться на дальнейший успех. На то, чтобы разрушить одно из величайших сообществ математиков и физиков XX века, уходит меньше года. То, что происходит дальше, предсказуемо – возможно, неизбежно. С истощенным штатом Геттинген отправляется на поиски новых профессоров. Он снова пытается завлечь Брауэра, но тот снова отказывается. Затем, после ухода Вейля, главой математического института становится нацистский аппаратчик. Зимой 1933–1934 годов Гильберт читает лекции в Геттингене в последний раз. Однажды, ближе к концу этого последнего курса, Гильберт сидит рядом с новым министром культуры за безвкусным обедом. Министр поворачивается к нему и спрашивает: «Ну, как там математика в Геттингене, теперь, когда она освободилась от еврейского влияния?»
Пострадала ли она?
Пострадала?
«Она не пострадала, господин министр, – говорит Гильберт. –
Ее просто больше не существует
».