Страница 250 из 284
«За ними последуют другие»
В Геттингене дела обстоят хуже некуда. Город и университет давно были рассадником правого студенческого активизма. Теперь Геттинген кипит омерзительным антисемитизмом. Студенты со свастиками становятся привычным зрелищем в лекционных залах. Немецкий студенческий союз начинает распространять пропаганду в духе «фейк-ньюс». На митингах у университетских зданий выкрикивают антиеврейские лозунги. Радикальные студенты даже устраивают массовое сожжение книг. (Ничто так не говорит «нацист», как добротное сожжение книг.)
Геттингенский профессор Джеймс Франк предпринимает смелый и опасный шаг, выступая против нацистов. Он публично уходит в отставку в знак протеста – исключительный акт неповиновения и мужества.
Франк – выдающийся человек. Он директор Института экспериментальной физики, нобелевский лауреат, титулованный ветеран и самый настоящий герой войны. Он был ранен на фронте и награжден не менее чем двумя Железными крестами. Он еврей, но новый закон не может его сместить, поскольку содержит исключения для таких, как Франк, – награжденных за действительную службу в Первой мировой войне, – или тех, чьи отцы или сыновья погибли на войне. Эти исключения становятся той самой основой для протеста Франка. «Я отказываюсь пользоваться этой привилегией», – заявляет он в письме об отставке.
Все происходящее потрясает семью и друзей Франка. Они боятся за его жизнь. Политическая обстановка накалена, и они пытаются уговорить его уйти тихо. Но он игнорирует их советы и уходит громко, в знак протеста, привлекая как можно больше общественного внимания. Он рассылает письма об отставке университетским чиновникам и нацистскому министру образования – копию которых он уже передал сочувствующему репортеру. «Все это дело было тщательно рассчитано по времени», – вспоминает позже один из членов его семьи, – «чтобы получение писем совпало с публикацией в газетах».
Реакция в Геттингене предсказуемо враждебная, даже среди его коллег. Некоторые хранят молчание, но многие возмущены действиями Франка. «Совершенно извращенная версия этого дела распространялась слухами и бессвязной чепухой», – говорит сочувствующий Рихард Курант. Около 42 профессоров, включая молодого коллегу Франка, немецкого математика Вернера Вебера, подписывают письмо с его осуждением. Они называют его отставку формой активного саботажа. Антинемецкой пропагандой. И в ответ призывают к чистке университетских рядов. «Мы надеемся, что правительство в связи с этим ускорит реализацию необходимых мер по очистке», – гласит их письмо.
* * *
Два дня спустя молот опускается. Местная газета
Göttingen Tageblatt
объявляет об отстранении шести видных преподавателей-евреев под зловещим кричащим заголовком «За ними последуют другие». Курант, который 10 лет возглавлял всемирно известный Математический институт, оказывается в числе первых шести уволенных. Ирония в том, что два дня подряд он и еще один ведущий профессор активно обсуждали протест Франка, раздумывая, не стоит ли им тоже уйти в отставку. Они решили остаться. Лучше сопротивляться изнутри, думали они.
Но нацисты отбирают у них этот шанс. Приняв решение остаться, Курант оказывается уволенным на следующий же день – несмотря на боевые награды, рекомендации, петиции и личные призывы многих коллег. «Я вижу будущее нашего института весьма мрачным, – говорит Курант в письме несколько дней спустя. – Больно думать, какие сокровища будут уничтожены».
Какое бессмысленное разрушение!
Задумайтесь на секунду о судьбе Куранта. Это был человек, который, как и Франк, сражался в Первой мировой, служил офицером в окопах, был ранен в бою, горячо работал над исследованиями для военных нужд, даже восстанавливаясь в госпитале, и был награжден за эту службу. После войны он написал буквально определяющую книгу в своей области – чрезвычайно влиятельные «Методы математической физики» 1924 года. Он был пионером государственно-частного партнерства с издателями и промышленными компаниями. И он был талантливым организатором и мастером по поиску средств. В Геттингене он руководил одним из величайших математических факультетов мира, который он построил, несмотря на чудовищную инфляцию 1920-х годов. Одаренный талантом привлекать финансирование, Курант получил огромные средства от Фонда Рокфеллера, использовал их, чтобы добиться встречного финансирования от правительства Германии, и построил здание, оснащенное по последнему слову техники.
Но в 1930-х годах эти патриотические достижения ничего не значат, и те самые деньги, которые он собрал, служат лишь для подпитки слухов против него. В конце концов, это были иностранные деньги, и это добавляет яда в атмосферу, уже токсичную от сплетен. Некоторые студенты обвиняют его в том, что он коммунист. Рассказывают, будто он повсюду носил с собой красный флаг. Утверждают, что он был социалистом с партбилетом. Его обвиняют в том, что он ярый сионист, практикующий «дискриминацию наоборот» – якобы он несправедливо продвигает еврейских ученых.
Вся эта оглушительная пропаганда подавляет его способность защищаться. Его увольняют из Геттингена без колебаний. «Это „устранение“ бьет по мне с почти невыносимой силой, – пишет Курант другу. – Я очень боюсь – и совсем не за свою собственную персону, – что происходит нечто необратимое».
Он задерживается в Германии с семьей еще на несколько месяцев, но бежит из страны тем же летом, вскоре после того, как его младший сын неожиданно выпаливает, что хочет вступить в гитлерюгенд. «Другого разумного выхода, кроме как эмигрировать, не было», – вспомнит Курант в радиоинтервью годы спустя.
* * *
Потеря Куранта погружает математический факультет Геттингена в хаос. Несколько оставшихся профессоров обсуждают массовую отставку, но это предложение так и не выходит за рамки идеи. Преемником Куранта назначают Отто Нойгебауэра – математика и будущего историка. Он тоже герой войны и бывший военнопленный, служивший офицером австрийской армии в Италии в 1917–1918 годах, где попал в плен и год провел в заключении в Монте-Кассино.
Но эта работа Нойгебауэру не по вкусу, и он держится всего один день. Он отказывается принести клятву верности новым нацистским боссам, и его увольняют. Год спустя, преследуемый из-за подозрений в еврейском происхождении, он бежит в Данию. На обвинения в том, что он еврей, Нойгебауэр отвечает знаменитой фразой: «Я не имел чести иметь еврейскую бабушку».