Страница 247 из 284
К примеру, когда знаменитый физик Макс Борн покидает Геттинген с семьей, его почти сразу заваливают звонками из университетов, жаждущих заполучить его. Эйнштейн, дела которого идут в тысячу раз лучше, сетует, что никогда не хватит денег, времени или вакансий, чтобы вывезти из Германии всех ученых – а те, кто моложе тридцати, даже не подходят под требования программы.
«У меня сердце болит, когда я думаю о молодых», – пишет Эйнштейн.
* * *
После 1933 года Геттинген превращается в жутковатое место. Первая волна увольнений обескровливает университет. «Уже к следующему семестру, – пишет один из студентов, – великой эпохе Геттингена пришел роковой конец». К весне 1934 года большинство преподавателей, которые еще остаются, ищут работу в других местах, а их студенты «спешат закончить диссертации», вспоминает студент.
Нельзя уволить свои лучшие кадры и надеяться на дальнейший успех. На то, чтобы разрушить одно из величайших сообществ математиков и физиков XX века, уходит меньше года. То, что происходит дальше, предсказуемо – возможно, неизбежно. С истощенным штатом Геттинген отправляется на поиски новых профессоров. Он снова пытается завлечь Брауэра, но тот снова отказывается. Затем, после ухода Вейля, главой математического института становится нацистский аппаратчик. Зимой 1933–1934 годов Гильберт читает лекции в Геттингене в последний раз. Однажды, ближе к концу этого последнего курса, Гильберт сидит рядом с новым министром культуры за безвкусным обедом. Министр поворачивается к нему и спрашивает: «Ну, как там математика в Геттингене, теперь, когда она освободилась от еврейского влияния?»
Пострадала ли она?
Пострадала?
«Она не пострадала, господин министр, – говорит Гильберт. –
Ее просто больше не существует
».
Терапевтические императивы и ужас
Теперь – несколько слов об этих нацистских ублюдках. То, что начинается с увольнений в Геттингене и других немецких университетах, – лишь старт кампании академических ограничений. Вскоре вопрос уже не только в том, кто кого учит, но и чему учат. И как. Целые научные области отдаются на милость нацистским реформам. Какие-то добровольно. Какие-то даже с энтузиазмом.
Зарплаты. Разрешения на публикацию. Все попадает под контроль государства, и со временем запреты становятся все жестче. Закон 1937 года расширяет список причин для увольнения профессора вплоть до покупок в магазине, принадлежащем евреям. За небрежное сравнение нацистов с коммунистами вас уволят. Излишние публичные жалобы становятся преступлением. Недостаточно громкие аплодисменты вызывают подозрение. Вялое приветствие влечет за собой расследование. А если вы не возразите немедленно и яростно против чьей-либо критики партии, в 1938 году вас быстро вышвырнут.
Появляются и биологические директивы. В 1933 году одновременно с законом о еврейских госслужащих принимается Национальный кодекс принудительной стерилизации, названный «Законом о предотвращении рождения потомства с наследственными заболеваниями». Этот закон вдохновлен евгеникой – мерзкой лженаукой и расистским учением, зародившимся в британских умах, вскормленным на благодатной почве американских законов и благословленным Верховным судом США в деле «Бак против Белла». Судья Оливер Уэнделл Холмс, формулируя мнение большинства, произнес свою печально известную фразу о том, что стерилизация бедной Кэрри Бак против ее воли отвечает интересам общества, потому что «трех поколений имбецилов достаточно».
В Германии принудительная стерилизация распускается пышным ядовитым цветом, достигая чудовищных масштабов. «Никто на самом деле не знает, сколько людей было стерилизовано» в 1930-х годах, – напишет 50 лет спустя американский психиатр Роберт Джей Лифтон. – По надежным оценкам – от 200 000 до 350 000 человек».
В законе 1933 года перечислены многочисленные состояния как основания для принудительной стерилизации: наличие шизофрении, биполярного расстройства, эпилепсии, болезни Хантингтона, слепоты, алкоголизма и «слабоумия». В 1930-е годы кастрация гомосексуалов предлагается как альтернатива тюремному сроку, и тысячи мужчин выбирают это наказание, лишь бы не попасть за решетку. Бесчисленные стерилизации проводятся над людьми, которых считают умственно отсталыми – не на основе какой-либо количественной меры, как указывают современные ученые, а просто в силу врачебного заключения. Врачи, по сути, могут стерилизовать кого угодно и за что угодно – одним росчерком пера.
Нацисты также развращают медицину изнутри. Они перерабатывают учебные программы медицинских школ, делая упор на дегуманизирующие теории биологии расы. Они подталкивают немецкое медицинское учреждение к принятию санкционированных государством убийств на основе простой и глупой евгенической концепции «жизни, недостойной жизни» – фразы, введенной в оборот печально известным немецким психиатром в 1920-х годах, который также называл людей «человеческим балластом» и «пустыми оболочками человеческих существ». Убивать их, утверждал он, не просто нормально, а полезно. Ведь они, по его словам, уже мертвы.
* * *
Современные исследования говорят, что немецкое медицинское сообщество было более чем готово поддержать режим и на самом деле несет полную ответственность за эти чудовищные зверства. Врачи вступают в нацистскую партию чаще, чем представители любой другой профессии. Целых 45 % всех докторов являются официальными членами партии – больше, чем учителей, юристов или бизнесменов.
Вскоре в медицинских вузах начинают преподавать эвтаназию, преподнося ее как акт милосердия к неизлечимым больным. Ее также цинично подают как благо для общества. Некоторые приводят экономические аргументы: содержание в стационарах дорого, так почему бы не избавить государство от этого бремени? Любой, кого нельзя вылечить, должен быть убит. Один врач из Берлинского университета утверждает, что у общества есть «обязательство» убивать недостойных. С течением 1930-х годов ситуация становится только хуже. В немецких медицинских кругах сама жизнь начинает рассматриваться как болезнь. Некоторые врачи утверждают, что медицинское убийство – это акт сострадания, полностью совместимый с врачебной этикой. Врачи оправдывают убийство как извращенное утилитарное спасение по принципу «цель оправдывает средства». Это «терапевтический императив», заявляют некоторые немецкие эксперты.