Страница 240 из 284
Гильберт заканчивает свою последнюю речь ровно на той же ноте, что и самую известную, – эхом той безудержной веры в решения, что звучала в его парижском докладе 1900 года. Выступление в Кенигсберге – это отголосок того доклада и твердое подтверждение его пожизненного убеждения. Не должно быть никакого ignorabimus, никакого незнания, заявляет он. Это было его главным посланием 30 лет назад, его главным уроком с тех пор, и это его последняя мысль сейчас. То, что он сказал в Париже 30 лет назад, он повторяет теперь, уходя из общественной жизни:
Wir müssen wissen, wir werden wissen
(«Мы должны знать и будем знать»).
Гильберт с тем же успехом мог бы сказать: «Мы победили». Брауэр разбит, низложен и раздавлен. А Гильберт стоит здесь – лицо в лучах солнца, в ушах гром оваций, на груди ленты с почетным ключом, а в сердце – Королева Математика. Или даже так: «Он победил». После речи его тут же увозят на прямой эфир на радио. Он садится в такси и уезжает прочь – прочь от математики.
Это могло бы стать концом истории. Но почти в тот же самый момент другой математик встает со своего места в душном лекционном зале на другом конце Кенигсберга, где проходит научная конференция. Там группа молодых экспертов выступает с докладами о логицизме, интуиционизме и формализме.
Следует сессия вопросов и ответов, и именно тогда это происходит. То, чего никто не ожидает. Разорвавшаяся бомба. Мы не можем знать, мы не будем знать!
Следует сессия вопросов и ответов, и именно тогда это происходит. То, чего никто не ожидает. Разорвавшаяся бомба.
Мы не можем знать и не знаем!