Страница 226 из 284
Блюменталь описывает проблемы с Брауэром. Его споры с другими авторами перед Первой мировой войной. Его медлительность при рецензировании статей. То грязное письмо, которое он отправил жене Гильберта несколько недель назад. Все это показывает, каков Брауэр на самом деле. «Должен признаться, – заключает Блюменталь, – что я глубоко обманулся в характере Брауэра». Как и Гильберт, он говорит, что хочет освободиться от него. «Я тоже больше не в состоянии сотрудничать с [Брауэром]».
Письмо не вызывает ожидаемой реакции. Почти никто из других редакторов не отвечает. Да и с какой стати? Никто толком не понимает, как относиться к этой буре в стакане воды. Отвечают трое – Бибербах, конечно же, как главный защитник Брауэра. Он решительно выступает против смещения Брауэра, настаивая, что это не просто неправильно, но и незаконно. Двое других ответивших редакторов немногословны. Один указывает, что не согласен с увольнением, но просит не втягивать его в это. Второй заявляет, что тоже не может одобрить увольнение Брауэра, в частности потому, что не считает медлительность редактора и задержки в публикациях достаточным основанием для отставки. (Длительные задержки традиционно были в порядке вещей у научных изданий; сегодня некоторые журналы даже строят свои бизнес-модели на быстром рецензировании и ускоренной публикации – или имеют специальные опции экспресс-публикации.)
Тем временем все хотят знать, что думает Альберт Эйнштейн. За кулисами несколько человек обрабатывают Эйнштейна, надеясь, что он примет сторону Гильберта. Они видят в Эйнштейне ключевую фигуру – не только в этом споре или для журнала, но и в жизни, если не в истории человечества. Эйнштейн носит свою богоподобную славу как вторую кожу, хочет он того или нет.
Но Эйнштейн не глотает наживку. Он не хочет иметь с этим ничего общего. Сейчас даже меньше, чем в начале. И зачем ему вмешиваться? Все это бессмысленно и мелочно. Он называет это дело
Froschmäusekrieg
(«война мышей и лягушек»). Несомненно, можно было найти другой способ решения проблемы – в идеале такой, который не требовал бы ни вмешательства, ни внимания со стороны Эйнштейна.
«Если бы болезнь Гильберта не придавала этому трагический оттенок, – пишет Эйнштейн, – эта чернильная война стала бы для меня одним из самых смешных и удачных фарсов, разыгранных людьми, которые воспринимают себя смертельно серьезно».
Дело не только в этом. Вспомните: Эйнштейн знает, что Брауэр – в некотором роде безумец. Они уже видели доказательства этого в письмах Брауэра и его спонтанном визите к Шпрингеру. Эйнштейн чувствует, что спящего медведя ранили. Эйнштейн знает, что есть длинный список математиков, с которыми Брауэр враждовал годами. Он не собирается добавлять свое имя в этот список. Для него Брауэр – «невольное подтверждение теории Ломброзо о тесной связи гениальности и безумия».
Мелочность – это бумажное копье
«Позвольте мне придерживаться моей роли изумленного современника», – говорит Эйнштейн, формулируя позицию настолько нейтральную, что она становится почти невидимой. Другими словами:
избавьте меня от этого!
У него нет никакого желания участвовать, и в конце 1928 года он пишет другу: «Я не намерен бросаться как рыцарь в эту битву мышей и лягушек с еще одним бумажным копьем».
Вместо того чтобы выбирать сторону, Эйнштейн решает подать в отставку из журнала. Но к тому времени колеса уже закрутились. Рубикон перейден. Икар пал. Блюменталь и Шпрингер уже решили, что выбора нет: нужно спускать курок, сжечь все начисто и распустить редакционную коллегию. Блюменталь начинает претворять решение в жизнь, выверяя каждый ход с помощью юристов. Под предлогом реорганизации журнала они распускают совет, заново нанимают Гильберта по новому контракту и предоставляют ему право набрать новый состав редакторов.
Блюменталь убеждает Эйнштейна по крайней мере подыграть роспуску и хранить молчание обо всем этом деле, поскольку теперь его увольняют вместе со всеми остальными. Эйнштейн делает так, как его просят. Он в любом случае не хочет иметь с этим ничего общего. А раз уж распускается вся редакционная коллегия, включая его самого, это действительно не имеет значения.
Когда 1928 год сменяется 1929-м, Блюменталь пишет еще одно письмо в редакционную коллегию журнала, на этот раз за подписью также Гильберта и Шпрингера, уведомляя редакторов, что совет распущен, решение вступает в силу немедленно, состав будет набран с нуля.
Совет мертв! Да здравствует совет!
Спусковым крючком для этой встряски, как гласит финальное письмо Блюменталя, стал тот факт, что журнал завершает свой 100-й том. (Поскольку всем известно, что бессмысленные вехи всегда требуют тотальной реорганизации.) Никто на это не покупается, конечно, но это уже не важно. В начале 1929 года дело сделано. Брауэр выставлен за дверь – как и все остальные, кроме Гильберта.
Не многие довольны таким исходом, и уж точно не Брауэр. «Я рассматривал бы возможное увольнение из редакционной коллегии не только как возмутительную несправедливость, но и… перед лицом общественного мнения – как оскорбительное унижение», – пишет он Каратеодори.
Другие потрясены. Каратеодори рассматривает возможность переезда в Калифорнию, где ему предложили должность в Стэнфордском университете – место, где можно укрыться от бури. Эйнштейн больше никогда не вернется в журнал, хотя некоторые надеются на это. Он просто идет дальше. Блюменталь начинает воссоздавать редакционную коллегию в начале 1929 года – без Эйнштейна и без Брауэра.
* * *
По словам одного из биографов, эта история сильно подкашивает Брауэра. Озлобленный и разочарованный, он уходит в своего рода кратковременное, обиженное затворничество. «Он не бросил математику, – пишет ван Дален, – но просто стал невидимым». Брауэр перестает посещать собрания. Он перестает публиковаться. И он замыкается в других своих занятиях.
И словно этого мало, судьба наносит еще один удар. Однажды в 1929 году, когда Брауэр стоит на перроне вокзала в Брюсселе, мимо проскальзывает вор, подхватывает его портфель и исчезает вместе с сумкой и всем содержимым. А в портфеле лежит один из блокнотов Брауэра – своего рода научный дневник, где собраны труды за три года: черновики, мысли, самые сокровенные идеи. Многое из этого не было записано больше нигде.
«Для меня как для ученого это событие означает тяжкое увечье – словно сосне срубили верхушку», – пишет он другу.