Страница 192 из 284
Глава 13. Крысолов из рая: 1921–1924
Поэт должен видеть то, чего не видят другие… математик должен делать то же самое.
Софья Ковалевская
У Гильберта все хорошо в математике, но плохо с детьми. Для бездетного взрослого это просто досадный недостаток, но для такого отца, как Гильберт, – настоящая трагедия. Это прямой путь к неловкой отчужденности и холодному, ужасному воспитанию в духе фильма «Обыкновенные люди», а то и хуже.
Иногда я задаюсь вопросом, что тяжелее: лишиться любящего отца из-за трагической смерти, как это случилось с Оттолайн и Берти в раннем детстве, или потерять отца из-за дистанции и, по сути, вырасти без него, как я (при всем уважении к моим замечательным отчимам).
Как и Берти, я потерял папу в раннем детстве – не из-за смерти, а из-за развода. Пока я рос, я видел его лишь изредка. Каникулы и праздники, обычно всего на несколько дней, а в промежутках – годы слез. Ближайшее расстояние, на котором он жил от меня в детстве, составляло полторы тысячи километров. Половину моего детства он провел за границей. Впервые я оказался в пределах 300 миль от него, только когда учился в аспирантуре.
Оглядываясь на себя в детстве, я вижу в своем выборе фильмов и романов мощную психологическую сублимацию – псевдоотцовскую фантазию. Я зачитывался научной фантастикой, где фигурировали мудрые и теплые наставники, заменяющие отца, или же отцы далекие и отсутствующие: «Хроники Нарнии», «Чужак в чужой стране», «Властелин колец». Подростком, в 1980-х, меня тянуло к фильмам о проблемных героях, выживающих в антиутопических, потерянных, безотцовских мирах: «Бегущий по лезвию», «Воин дороги», «Терминатор», «Улицы в огне». А в комиксах – особенно в комиксах – я пытался воплотить свои фантазии о далеком отце на страницах комиксов Marvel.
Я осознал это пару лет назад, когда нашел остатки своей детской коллекции комиксов. Одной странной темой было то, что я собирал любые выпуски 70-х и 80-х, где появлялся скорбный, титанический злодей-пожиратель планет Галактус. Он точно не был героем. Но Галактус мне нравился. Я хотел быть с ним рядом. Я чувствовал, что должен узнать его поближе. И помочь ему узнать меня. В пантеоне вселенной Marvel это была непростая задача. Галактус никогда никого не замечал. Он оставлял это череде гуманоидных помощников – своим вестникам.
Я воображал себя вестником Галактуса. В комиксах, если он выбирал тебя, он испускал мощные лучи света из глаз и наделял тебя космической энергией. Силой, способной сотрясать миры. Серебряный Серфер. Терракс Укротитель. Диско-звезда Ослепительная – та, что на клевых роликах-квадах и в крутых рваных джинсах. Галактус заметил их всех. Вестникам везло. Как же я мечтал, чтобы Галактус заметил и меня. Чтобы выстрелил в меня этими волшебными лучами из глаз. Сделал своим вестником. Может, мне тоже нужны были рваные джинсы?
* * *
Гильберт – своего рода Галактус для своего несчастного сына Франца. Но Франц – неподходящий вестник для такого отца. Отец – гений. Сын в математике слаб. «Математика у моего сына – от матери, – часто и по многу раз повторял Гильберт любому, кто готов был слушать. – Все остальное – от меня».
Прямо перед Первой мировой войной, в возрасте 21 года, у Франца случается психический срыв, и его приходится принудительно госпитализировать. В итоге это становится благом, так как сохраняет ему жизнь и спасает от войны. Что именно произошло и почему – загадка.
История гласит, что однажды Франц впал в сильное беспокойство, ушел с работы, сел на поезд и исчез. Кете, жена Гильберта, в панике. Она собирается сесть на следующий поезд и догнать сына, но тут Франц внезапно появляется на пороге. Он весь в грязи и совершенно безумен: он спрыгнул с поезда на полпути и вернулся пешком через промокшие под дождем поля. Его терзает тревога. Ужас. Он кричит о невидимых злых духах. Они идут за ним. Они идут за всеми ними!
«Ох, глупый мальчик, здесь ничего нет, – говорит Гильберт. – Нет никаких призраков или дьяволов».
Разворачивающаяся сцена становится сюрреалистичной. Жена Гильберта в отчаянии. Коллеги встревожены. Сын в кризисе. Прибывает врач. А Гильберт в ярости. Он продолжает колотить кулаками по столу, снова и снова повторяя одно и то же: «Нет никаких призраков!»
Врач дает Францу успокоительное и увозит его в клинику на такси. Позже тем же утром Гильберт холодно произносит: «С этого момента я должен считать, что у меня нет сына».
Франц не сдается. Он хочет видеть отца. Хочет, чтобы отец видел его. И это происходит – до определенной степени. В течение следующих десятилетий Гильберт будет находить сыну работу то тут, то там в университете. А в зрелом возрасте Франц приобретет поразительное сходство с Давидом – образ, который он будет сознательно культивировать. Он будет так же одеваться. Так же ухаживать за лицом. И даже, по словам одного биографа, имитировать знаменитую манеру речи отца. Однако это не столько убеждает, сколько озадачивает. Большинство людей будут смотреть на него как на обезьянку шарманщика: как на грустную, странную, подражательную пантомиму. «Звук без сути», – скажут позже люди, знавшие семью.
Гильберт любит своего сына. Но он не умеет обращаться с детьми и с ранних пор знает, что Франц – не его математический наследник; его сын – не Ослепительная в рваных джинсах и на роликах, танцующая под ритм своего Галактуса. Вот почему Гильберт ощущает такую глубокую утрату, узнав о предательстве Вейля – своего истинного
интеллектуального
сына. Поступок Вейля – это удар, который он не может вынести. Он решает дать бой Брауэру и не отступать, что бы ни случилось. Он идет на войну!
Vanitas notas in pagina
Многие заинтригованы интуиционизмом Брауэра, но не все. Венгерский математик Джордж Пойа, коллега Вейля по Цюриху, называет программу Брауэра «математикой в коротких рукавах» – иными словами, одетой не по форме. Они с Вейлем вступают в спор. Они дискутируют. Наконец, Вейль заключает с Пойа дружеское пари о том, что идеи Брауэра в конечном счете одержат верх. Он предсказывает, что в течение 20 лет интуиционизм станет доминирующей теорией.
После выхода статьи Вейля о кризисе оснований линии фронта очерчены. Математики разделяются на два лагеря: формалистов, следующих за Гильбертом, и интуиционистов, следующих за Брауэром.