Страница 174 из 284
К концу войны Брауэр потерял связь почти со всеми международными коллегами. Война вынудила его уйти в относительную изоляцию. Публикации в Европе иссякли. Встречи были отменены. И Брауэр практически перестал заниматься исследованиями в топологии. Вместо этого он все больше фокусировался на другой своей любви: основаниях математики. Теперь, когда война окончена, он чувствует, что может наконец вернуться к важнейшей интеллектуальной работе над серьезными математическими проблемами в следующем десятилетии.
В Соединенных Штатах мы прославляем 1920-е годы как романтизированное прошлое – «ревущее время». Возвращение с войны. Весь хмельной разгул эпохи Сухого закона, искусство, мода и экономика. Женские купальники избавляются от жалких туник и чулок. Юбки становятся короче. На улицах Нью-Йорка и Лондона начинают появляться коротко стриженные женщины и длинноволосые мужчины. Макияж теряет свое оскорбительное, даже аморальное клеймо в высшем обществе. Автомобили заполняют улицы. Это время блистательных кинозвезд: Чарли Чаплина, Дугласа Фэрбенкса, Мэри Пикфорд. Это век джаза, олицетворением которого стал хит «Я вечно гонюсь за радугой» («I’m Always Chasing Rainbows»). Дела идут в гору.
Брауэр особенно сильно ждет исполнения этой мечты о «возвращении к норме». Он жаждет вернуться в то сообщество, которого ему так не хватало. Письма. Конференции. Встречи. Обмен мнениями. Он был лишен всего этого, живя как одинокий гений, запертый в «голландской печи» нейтралитета. Теперь, когда война окончена, ему не терпится восстановить профессиональные связи. Первым делом после перемирия он отправляет письмо Гильберту с теплыми пожеланиями. «Пусть здоровое сердце вашего отечества преодолеет нынешний кризис, – пишет он. – И пусть немецкие земли вскоре придут к невиданному расцвету в мире справедливости».
Несколько месяцев спустя Брауэр пишет Гильберту еще одно письмо, вспоминая их совместные прогулки десятилетней давности. Те песчаные дюны. Тот голландский пляж. О, их первая встреча! Кажется, это было в прошлой жизни. Война изменила все. Ничто больше не будет прежним – кроме, возможно, их дружбы. Брауэр пишет Гильберту, что дорожит их близостью и ценит все знания, которые передал ему старший коллега.
В октябре 1919 года в Геттингене открывается профессорская вакансия, и Гильберт предлагает ее Брауэру. Берлинский университет делает Брауэру свое предложение. Внезапно он становится самой желанной фигурой в математике. Он расчетливо использует оба приглашения как рычаг, чтобы улучшить свое положение в Амстердаме: поднимает зарплату до законодательного максимума и получает внушительный грант на покупку книг и журналов. Немецкие предложения он отклоняет, полагая, что послевоенный экономический упадок в Германии повысит стоимость жизни и обесценит университетские зарплаты. И он прав. Экономика Германии разрушена и того хуже. Империя распалась. Армия побеждена. Флот потоплен. Колонии потеряны. А народ истощен.
Безрадостная республика
Веймарская республика восстает из пепла войны лишь тенью прежней Германии. Это место хлебных очередей и хаоса. «Безрадостная республика», – скажет канадский историк Льюис Герцман в 1960 году. «Республика без республиканцев». Королевство, лишенное символов. Разрушенная монархия. Униженная земля нищеты, которой обещали мир, но вручили социальные потрясения; страна, вскормленная войной и обреченная на политическое насилие. Поверженное королевство. «Монархия в ее глубочайшем унижении». Такова Веймарская республика. «Рожденная в поражении, жившая в смуте и погибшая в катастрофе». В ней чувствуется «налет хрупкости, скандала и рока».
Но даже в эти темные послевоенные дни Геттинген остается ярким пятном. С каждым днем прибывает все больше студентов, и многие из них чувствуют, что достигли заветной цели. Всю жизнь они будут гордиться тем, что были здесь. Университет становится центром современной физики, домом для зарождающейся квантовой механики. Новые студенты знают: это то самое место.
Слава университета – во многом заслуга Гильберта. Он притягивает умных аспирантов, словно «сладкая флейта гамельнского крысолова, – говорит один из его бывших студентов, – соблазняя так много крыс последовать за ним в глубокую реку математики». Люди со всего мира едут в Геттинген. Сотни слушателей набиваются в залы на его лекции. Аудитории заполнены до отказа, и присутствовать там считается честью. Порой студенты стоят в проходах или сидят на подоконниках, лишь бы попасть внутрь.
Успех порождает успех. В начале XX века Геттинген взлетает на небывалую высоту. Это удивительно, если взглянуть на его конкурентов. Другие места, сопоставимые с ним по престижу, расположены в мегаполисах – Париже, Берлине, Лондоне, Цюрихе, Москве. Как правило, чем значительнее город в культурном плане, тем выше его интеллектуальные вершины. Геттинген нарушает это правило. Он расположен в сонном захолустье. По словам одного студента, учившегося там в 1930-х, лучший ресторан в Геттингене находился на вокзале. Крошечный по размеру город, по своему статусу он – настоящая гималайская вершина.
* * *
Как только война заканчивается, Гильберт с головой уходит в основания математики. Ни он, ни Брауэр не подозревают, что другой работает над тем же самым – хотя и используя радикально разные подходы. Гильберт вскоре сосредоточивается почти исключительно на этом. Он хочет посвятить последнее десятилетие своей карьеры этой теме, вернувшись к методу, использованному в его «Основаниях геометрии» 1899 года, и переизобрести математику с первых принципов. Он считает, что математику можно построить просто определив непротиворечивый набор аксиом и строго следуя ему.
Он хочет создать возможность разрабатывать «абсолютные» доказательства, которые не зависят от человеческой интуиции, понимания трехмерного пространства или даже внешней реальности. Геометрия, например, имеет связь с формами реального мира и самим трехмерным пространством, которая заложена в нее на каждом уровне. Но Гильберт полагает, что фундаментальные основания математики не должны так сильно опираться на реальность.