Страница 171 из 284
«Чрезвычайные трудности»
Сам того не ведая, Рассел все больше увлекает своими идеями Давида Гильберта. После изнурительной гонки с Эйнштейном за общую теорию относительности Гильберт готов к чему-то новому. Этим новым становится математическая логика. В том же месяце 1918 года, когда проходит суд над Расселом, ученик Гильберта Генрих Беман завершает диссертацию, посвященную книгам Рассела и Уайтхеда. Гильберту нравится работа, но он начинает чувствовать трещины в идеях Рассела. Он испытывает трудности. «На самой вершине теории Рассела – как высшая аксиома мысли – стоит так называемая аксиома сводимости, – отмечает Гильберт. – Эта аксиома, включая связанную с ней теорию типов Рассела, представляет чрезвычайные трудности для понимания».
Это перемена для Гильберта, ведь месяцами он читал лекции по логицизму и даже поддерживал его. Рассел, разумеется, ничего не знает об этом из-за войны. Но теперь, когда война близится к концу, недолгий флирт Гильберта с логицизмом начинает рассыпаться. Он готов признать ценность сделанного Расселом и Уайтхедом. «Основания математики» остаются в глазах Гильберта выдающимся достижением. Но он полагает, что они, возможно, идут по ложному следу. Гильберт начинает сомневаться, может ли логика на самом деле обеспечить прочный фундамент для математики.
В конце концов, если Рассел и Уайтхед не преуспели в утверждении прочных основ математики на базе логицизма, вероятно, не преуспеет никто. Они работали над книгой годами. Два ярчайших ума своего поколения. И все же результат оказался недостаточным. Кто же тогда добьется успеха с помощью одной лишь логики? Никто, считает Гильберт. «Цель сведения теории множеств, а с ней и обычных методов анализа, к логике сегодня не достигнута и, возможно, не может быть достигнута вовсе», – скажет он позже. Вскоре Гильберт начал разрабатывать иной подход – более строгую программу, основанную на аксиоматике, по аналогии с тем, что он сделал для геометрии. «Чтобы завоевать это поле, мы должны, я убежден, сделать само понятие математического доказательства предметом исследования, – пишет он. – Подобно тому, как астроном учитывает перемещение своей позиции, физик изучает теорию своего прибора, а философ критикует сам разум».
* * *
Пожалуй, к лучшему, что Гильберт не может с ним связаться. Рассел изменился. Ученый, которого Гильберт подумывал пригласить в свой университет в начале войны, – совсем не тот человек, что выходит из нее в конце. Рассел потерял академическую карьеру и разорвал многие дружеские связи. Его вот-вот бросят в тюрьму, будут судить и вынесут обвинительный приговор. Он проиграет апелляцию и получит шесть месяцев заключения.
После вмешательства бывшего премьер-министра Артура Бальфура Расселу позволяют отбывать срок в более комфортных условиях Брикстонской тюрьмы, где он проводит последние месяцы Первой мировой войны. Удивительно, но это дает ему время написать еще одну книгу – «Введение в математическую философию».
Оттолайн часто навещает Берти в заключении. Она приносит ему охапки цветов, сумки книг, духи, душистое мыло и маленькие пучки трав. Внутри этих передач она прячет свои особые «секретики»: записки, скрытые письма, крошечные листки с философскими мыслями. Философия и тимьян. Сплетни и шалфей. Все, что угодно, лишь бы облегчить его скуку взаперти. Он, в свою очередь, часто «рекомендует» ей книгу и при возвращении прячет между страниц ответные послания. Это знаменует начало нового этапа их отношений. Отныне они навсегда останутся друзьями, без иллюзий о чем-то большем. Хорошими, верными, настоящими, лучшими друзьями. Оттолайн собирает деньги для Берти – разоренного после выхода из тюрьмы – и, когда он освобождается, селит его в одном из коттеджей в Гарсингтоне.
Когда Рассел выходит на свободу, война уже движется к финалу. Спустя четыре года и четыре дня после начала конфликта французские, британские и американские войска наконец отбрасывают немецкие линии, и начинаются шаги к миру. Армия Австро-Венгрии капитулирует 29 сентября 1918 года, Османская империя – 30 октября, а две недели спустя следует перемирие с Германией. С чувством изоляции и тревоги Рассел бродит по Лондону. Ликующие толпы. Радостные торжества. Повсюду крики восторга. Он видит мужчину и женщину – совершенно незнакомых друг другу, – которые обнимаются и целуются. «Я чувствовал себя странно одиноким, – размышляет он в автобиографии. – Словно призрак, случайно упавший с другой планеты».
* * *
В Соединенных Штатах война заканчивается еще более странно – на четыре дня раньше времени. 7 ноября 1918 года американские газеты преждевременно сообщают о подписании перемирия. Люди бросаются на улицы. Они поют, танцуют и празднуют. Машут шляпами. Поднимают флаги. Устраивают шествия. Смеются. Обнимаются. Плачут. Укутываются в теплое одеяло мысли «слава богу, все кончилось». Только в Нью-Йорке из окон зданий вдоль Пятой авеню выбрасывают 155 тонн телеграфной ленты, которая кружится над ликующими толпами внизу. Празднование оказывается преждевременным, и через несколько дней все повторяется вновь.
В Европе поводов для радости было меньше. Великая война превратила мальчиков в мужчин, живых – в мертвых, траншеи – в могилы, а стейки – в репу. Мир еще не видел катастрофы такого масштаба, охвата и жестокости. Европа осталась лежать под бременем неподъемных долгов. Глобализация умерла. И все были смертельно уставшими.
Британский военный историк Гэри Шеффилд в 2007 году назовет это «идеальным штормом»: «Индустриальные общества, подпитываемые национализмом, мобилизованные для тотальной войны и создающие армии невиданных масштабов, обеспеченные всей мощью военной промышленности».
В 1918 году только армия США закупает 96 миллионов пар носков, 84 миллиона комплектов белья, 85 миллионов нательных рубах, 30 миллионов пар обуви, 21,7 миллиона одеял и 22 миллиона шинелей – вместе с 5,4 миллиона противогазов, 2,7 миллиона стальных шлемов и 227 тысяч пулеметов. Официальный статистик армии США подсчитал, что страна тратит 1 миллион долларов каждый час каждого дня пребывания в войне. Общая сумма составила около 22 миллиардов долларов, а государственный долг в 20 раз превысил довоенный уровень. И это только Соединенные Штаты, вступившие в войну с опозданием. Великобритания потратила 38 миллиардов долларов. Франция – 26 миллиардов. Россия – 18 миллиардов. Австро-Венгрия – 21 миллиард. Германия – внушительные 39 миллиардов долларов.