Ловчий

Глава 22. Черные Дубравы

К исходу третьих суток пути северный бетонированный Тракт окончательно сдал свои права.

Бескрайние снежные равнины и вековой полярный ельник остались далеко за спиной. Снег под колесами Броне-Буханки больше не хрустел сухим крошевом — он таял, превращаясь в грязную, нездорово-серую кашу. С неба вместо ледяной крупы повалила тяжелая, мокрая морось.

А за сороковой верстой перед машиной выросла глухая, темная стена.

Чернолесье.

Огромные вековые дубы и мореные сосны уходили кронами в низкое, свинцовое небо. Здесь, на южной границе Севера, вечного мороза не было. Но воздух, врывавшийся в дефлекторы кабины, пах совершенно иначе. В нем смешались тяжелый дух прелой, полусгнившей листвы, сырой черной земли, болотного купороса и чада от растопленных смолой печей.

Усиленная подвеска Буханки гулко отрабатывала глубокие колеи. Шипованные цепи с чавкающим визгом вгрызались в мокрую глину. Но внутри стального брюха бронехода по-прежнему стоял живой, домашний уют.

Чугунная буржуйка в центре салона гудела ровным жаром. В кузове пахло смолистым сосновым дымом, жареным салом с чесноком и парящим брусничным сбитнем.

На низкой лавке у печи сидели дед Еремей и юнга Тимка. Старик-следопыт показывал пацану сложную вязь фельдъегерских узлов.

— Смотри, Тимка, — наставлял Еремей. — Этот узел «Петля Свири» кличут. Если тубус с почтой этим узлом затянешь — ни на ухабе, ни в бою не сорвется. А дернешь за свободный конец — и в секунду распустится. Понял?

— Понял, дядька Еремей, — серьезно кивал пацан, повторяя движения старика. — «Петля Свири». Я запомню.

Марья сидела напротив, набивая калеными болтами суконные планшеты для струномета. Девушка ловко смазывала каждый стальной наконечник густым веретенным маслом, чтобы металл не ржавел от южной сырости.

Дед Никифор, подкручивая ключом зажим на факеломете, поглядел на Еремея: — Что же ты, Еремей, с нами дальше на Юг не идешь? У нас в Буханке тепло, солярка есть, каша всегда горячая. Прокатился бы с нами до самых Слобод!

Еремей качнул седой головой и вздохнул, подкладывая в печь кусок угля: — Нет, Никифор. Отвоевал я свое. На Севере Стынь честная — она морозит. Заснул — и нет тебя. А за Белозерском Черные Дубравы лежат. Там Южная Навь. Мора.

— А чем Мора хуже Стыни? — подал голос Тимка, не отрываясь от узла.

— А тем, юнга, — тихо ответил Еремей, — что Мора не морозит. Там сырость вечная, болотный газ да ядовитые споры. Навь там в плоть корни пускает. Человек еще живой ходит, а внутри у него уже опята проросли да лианы кости скрутили. Ну её к бесу! Я лучше в Белозерске на пристани избушку срублю, сети чинить буду да молодым следопытам науки передавать.

Святогор молча слушал их разговор, уверенно ворочая тяжелый штурвал. Ловчий полез за пазуху, достал потайной замшевый кошель и высыпал на доску стола тяжелую стопку серебряных монет.

— Твоя доля за Острог, Еремей, — отрезал Святогор. — Пятьдесят серебряных целковых.

Старик-следопыт замер. На его глаза навернулись слезы. — Барин... Да где ж это видано, чтобы за одну вылазку столько платили? Мне этих денег на пять лет сытой жизни хватит!

— Ты вывел нас к коллектору, Еремей, — ровно ответил Святогор. — На Тракте за честную работу платят честным серебром. Забирай.

Еремей бережно сгреб монеты в суму, низко поклонившись: — Спасибо, барин. Век за тебя Перуна молить буду.

К полудню лес расступился. Броне-Буханка выскочила на высокий береговой яр, и перед героями открылся Белозерский Полис.

Город-крепость возвышался на южном берегу свинцово-серого Белого Озера. Гигантские внешние стены из мореного дуба, стянутые толстыми полосами железа, уходили прямо во вспененную талую воду. У причалов покачивались сотни паровых фелюг и барж. Со стороны Нижнего Посада доносился непрерывный гул: крики торговцев, свистки паровых кранов, стук молотов.

На Северной Заставе стояла длинная очередь из подвод. Дежурные стрельцы в стеганых зеленых кафтанах поверх легких кирас и в кожаных респираторах окружили Буханку. Старший смены, грузный десятник с усами в табачной гари, подошел к водительской двери:

— Стоять, повозка! — рявкнул он. — Белозерский Полис. Укажите цель въезда и сдайте тяжелый калибр!

Святогор опустил бронестекло. Выпростал руку с перстнем Ловчего.

Десятник прищурился, рассмотрел герб Громовых, и его наглый тон моментально сменился уважительным гулом: — Господин Ловчий... Из северных секторов прорвались? Говорят, на Беломорском Тракте Стынь лютовала?

— Стынь выжжена, — отрезал Святогор, протягивая въездную грамоту. — Едем в Подворье Следопытов. Сдать трофеи, сбросить пассажира, докупить солярку.

Десятник торопливо оттиснул штамп: — Проезжайте, ваше благородие. Въездной сбор с Ловчих Рода Громовых не взимается.

Шлагбаум поднялся, и Броне-Буханка въехала на шумные улицы Белозерского Посада.

Старый Посад Белозерска оглушил их гулом и запахами. Здесь пахло копченым сигом, сырыми дубовыми опилками, горячей смолой, рыбой и угольной гарь.

Святогор затормозил у двухэтажного здания из дикого серого камня под резным навесом. Над воротным проемом висела выкованная из чугуна голова белого медведя. Подворье Северных Следопытов.

— Приехали, Еремей, — сказал Святогор, заглушая дизель.

Они вышли из машины. Тимка помог деду Еремею снести его нехитрый узел с одеждой. Старик-следопыт замер у тяжелых дубовых дверей. Пожилой приказчик, приняв от Еремея плату в три серебряных целковых, занес его имя в реестр и выдал латунный ордер на малую избу у Нижней Пристани.

Еремей повернулся к экипажу Буханки. Старик подошел к Тимке. Полез за пазуху и достал из-за отворота тегиляя резной амулет из мамонтовой кости на кожаном шнурке.

— Держи, юнга, — тихо молвил Еремей, надевая амулет на шею пацана. — Это мне еще отец передал, когда я на Вятский Тракт в первый раз вышел. Она от Стыни и Моры бережет. Носи и отца помни.

Тимка сжал теплую кость пальцами, глотая подступивший к горлу ком. — Спасибо, дядька Еремей...