Страница 46 из 79
Глава 25. Чужая боль
Двадцать пятый день начался с солнца. Август перевалил за середину, но лето не сдавалось. Лагерь «Сосновый шторм» ожил: младшие отряды носились по полю, старшие лениво растянулись на лежаках у озера. До конца смены оставалась неделя.
Роза Ланская сидела на подоконнике и смотрела в окно. Отсюда был виден третий корпус и дорожка, по которой каждое утро ходили Дракон и Степанова. Сегодня они снова шли вместе — Олег чуть впереди, Лиза чуть позади, но так, будто знала: он подождёт.
Она затянулась сигаретой. Проигрыш был полным. Олег выбрал не её. Егор предал. Мира всё ещё была рядом, но её преданность теперь казалась не опорой, а привычкой — как старая куртка, которую носят не потому, что нравится, а потому что некуда деть. Роза спрыгнула с подоконника, затушила окурок о край цветочного горшка.
— Мира, — позвала она негромко. — Пошли. Нужно найти что‑то. То, что мы ещё не видели.
Мира подняла глаза от телефона, вздохнула и встала. Молча пошла за Розой — как всегда.
Они вошли в седьмую комнату, когда Лиза и Олег были на завтраке. Дверь, как всегда, оказалась не заперта. Роза сразу прошла к правой стороне — стороне Степановой. На тумбочке стоял пустой стакан. Под подушкой — знакомый конверт. Она даже не притронулась к нему.
— Ищи, — бросила она Мире. — Что‑то новое. Что‑то, что мы ещё не видели.
Мира открыла тумбочку. Косметичка. Потрёпанный томик Брэдбери. Сложенные записки. И в самом низу — простая тетрадь в клетку, с загнутыми уголками.
— Это её, — сказала Мира, протягивая тетрадь.
Роза открыла первую страницу. Почерк Лизы — мелкий, убористый, будто она боялась потратить слишком много места.
«Мне опять снилась мама. Она стояла на больничном крыльце и звала меня. Я не могу открыть дверь».
Дальше:
«Олег принёс воду. Я сделала вид, что сплю. Он постоял надо мной и ушёл. Я не знаю, зачем он это делает».
Ещё дальше:
«Роза смотрит на меня так, будто хочет убить. Может, и хочет. Я не боюсь. Я уже теряла больше».
Роза перелистнула несколько страниц. На одной из них — короткая запись, сделанная словно после особенно тяжёлой ночи:
«Когда умирает мама, умирает и дом. Умирают воскресные блины. Умирает запах яблочного шампуня. Умирает голос, который пел перед сном. Остаётся только пустота и чувство, что ты не успела. Ничего не успела. Я не успела сказать ей, что люблю её. И это никогда не пройдёт».
Роза молчала, глядя на страницу. Пальцы чуть дрогнули, но она тут же сжала их в кулак. Потом закрыла тетрадь и убрала в карман.
— Это то, что нужно, — сказала она.
— И что ты будешь делать? — Мира выглядела неуверенной. Она теребила край футболки, взгляд метался между Розой и пустой тумбочкой.
— Пока ничего. — Роза посмотрела на неё, и в зелёных глазах мелькнуло что‑то жёсткое, но не злое — скорее расчётливое. — Ты читала. Ты видела. Что ей снится. Как она боится. Что ей дорого. Этого достаточно.
— Для чего?
— Для удара, — ответила Роза. — Не сейчас. Когда придёт время.
Она развернулась и вышла. Мира ещё раз оглянулась на пустую тумбочку, словно ожидая, что кто‑то войдёт. Но в коридоре было тихо. Она поспешила следом, чуть споткнувшись о порог.
Вечером Лиза искала тетрадь и не нашла. Она перерыла тумбочку, заглянула под кровать, проверила сумку. Пусто. Сердце забилось быстрее, но она сказала себе: «Наверное, переложила». В лагере было много дел — подготовка к закрытию смены, репетиция финального концерта, — и она отвлеклась.
А в своей комнате Роза листала страницы. Она не собиралась красть тетрадь навсегда. Только изучить. Понять, как устроена боль Степановой. Где у неё слабые места. Где прячется страх. И когда придёт время — нанести удар. Не физический. Такой, который не забывается никогда.