Шепчущие во тьме

Я поворачиваюсь, держа её руку в своей, направляя её к своей груди. Моя другая рука скользит вокруг её талии, притягивая ближе. Она легко устраивается напротив меня, свободная рука ложится на мой бицепс, пальцы слегка сжимают ткань моего рукава.

Я делаю успокаивающий вдох и начинаю двигаться в такт музыке, медленно и размеренно, надеясь, что не выгляжу полным дураком.

Она смотрит на меня и улыбается. — Можешь расслабиться, — тихо говорит она. — У тебя отлично получается. — Её рука скользит вверх по моей руке, тёплая и обнадёживающая. — Ты напряжён.

Я расслабляю плечи, отпуская часть напряжения.

— Так гораздо лучше, — говорит она мне, сдерживая улыбку. — Я удивлена, что ты согласился. Я не думала, что ты захочешь танцевать.

Я быстро показываю жестами: «Не хочу».

Её брови хмурятся.

— Тогда почему мы…

«Я хочу танцевать с тобой».

Она закусывает нижнюю губу, отводит взгляд, затем снова смотрит на меня.

— Что ж… спасибо. Я ценю это. Я ценю всё это. Это лучший день рождения в моей жизни. — Она прижимается щекой к моей груди. — Который я никогда не забуду.

Я наклоняюсь и целую её в висок, мои губы задерживаются в волосах.

Алина в моих руках чувствуется… правильно. Словно внешнего мира больше не существует, есть только она и я.

Внезапно загорается прожектор, застигая нас на месте, когда оркестр плавно переходит в «С днём рождения», побуждая всех гостей начать петь и собираться вокруг нас, наблюдая, как к нам катится семиярусный торт. Алина выпрямляется, её рука всё ещё сцеплена с моей, когда она впитывает это всё. Её глаза расширяются, восторг охватывает её выражение лица.

Серебряные и золотые листья поблёскивают на ярусах, а искры потрескивают по краям. Это экстравагантно. Сделано на заказ. Невероятно роскошно. Увенчан самыми дорогими клубникой и ванилью в мире, слишком много по любым разумным меркам.

И всё же, каким-то образом, это всё ещё кажется недостаточным.

Когда песня затихает, появляется официант с маленькой скамеечкой. Алина сжимает мою руку сильнее, когда поднимается на неё, каждое движение осторожное, её губы застывают в дюйме от единственной свечи наверху.

Мадлен и Скарлетт появляются с другой стороны от неё.

— Что ты загадаешь? — спрашивает Мадлен.

Скарлетт толкает её локтем. — Она не может сказать тебе, иначе не сбудется.

Алина смеётся, затем смотрит на меня. Её взгляд смягчается, что-то тёплое и невысказанное проскальзывает между нами. Я поднимаю её руку и провожу губами по её костяшкам, чувствуя лёгкую дрожь, пробегающую по ней. Она поворачивается к свече, закрывает глаза и задувает её одним ровным выдохом.

Словно это самое естественное в мире, моя доминирующая рука находит центр моей груди, кончик среднего пальца дважды постукивает. И, глядя на неё, окружённую шумом и празднованием, я не могу не задаться вопросом, расскажет ли она мне когда-нибудь, что загадала, или я уже знаю.

— Тебе двадцать один. Ты больше не ребёнок, Мауро. Пора начинать вести себя как мужчина. А не как ребёнок.

Я нажимаю на газ, мои пальцы сжимаются на руле, когда слова отца вызывают во мне ярость.

— Я не думаю, что поход в клуб с друзьями, чтобы выпустить пар, делает меня менее мужчиной.

Он вздыхает, щипля переносицу.

— Нет, но твоя фотография на первой странице каждой жёлтой газеты этим утром, где ты выглядишь так, будто только что вышел из двухнедельного запоя — делает. Ты хоть знал тех девушек, которые на тебе висели? Ты должен подавать пример своему младшему брату. Он смотрит на тебя. — Мой отец поворачивается на сиденье, чтобы заглянуть через подголовник. — Не так ли, Лео?

— А? — Лео чешет голову, выглядя погружённым в свои мысли.

Долион толкает его в руку.

— О, эм, да. Конечно. Определённо.

Я закатываю глаза. Лео так влюблён, что не заметил бы, если бы вокруг него наступил конец света.

— Вин — тот, кто ходит по клубам каждую ночь. Я не вижу, чтобы ты к нему придирался.

Он качает головой. — У твоего брата и так будет достаточно забот в один прекрасный день. Когда меня не станет, он будет главой семьи, принимая все важные решения, чтобы защитить тебя, твоих братьев, сестру и мать. Вот тогда его веселье закончится. Он имеет право на своё время сейчас.

— А я нет?

— Нет! — кричит он, застигая меня врасплох. Он смотрит прямо перед собой и произносит: — Ты разочаровал меня, Мауро.

Глубокая, тревожная боль распускается в моей груди, когда я подъезжаю к складу и ставлю внедорожник на парковку.

Он никогда не говорил мне этих слов.

Я всегда был его надёжным сыном.

Тот, на кого он может положиться.

Но я один раз пошёл с друзьями, как любой нормальный двадцатиоднолетний, и вот кем он меня видит?

Разочарованием?

Моё горло горит, когда я выплёвываю: — Да, что ж, я никогда не просил быть частью этой жизни, но ты втянул нас всех в неё, не заботясь о том, чего хотим мы. Что за отец так поступает?

Его глаза расширяются, губы приоткрываются.

— Мауро…

— Забудь. — Мои пальцы обхватывают дверную ручку. — Чем быстрее мы закончим здесь, тем быстрее я уберусь отсюда на хер. Подальше от тебя. — Я открываю дверь, делая паузу. — Я ненавижу всё в этой жизни, включая тебя. — Я выхожу в тёплый ночной воздух, с грохотом захлопывая за собой дверь.

Моя грудь слишком сжата. Моя голова слишком переполнена.

Лео и Долион тоже выходят, прислоняясь к машине. Лео смотрит в свой телефон с лёгкой улыбкой на лице, совершенно не подозревая о напряжении, кипящем вокруг него.

По крайней мере, Долион достаточно умён, чтобы держаться на расстоянии, отходя от машины.

Мой отец поправляет галстук и идёт вперёд, словно нашего разговора никогда не было. Выглядя совершенно невозмутимым.

И, возможно, так оно и есть.

Но я знаю его.

Я знаю, что он заботится о своей семье.

Я знаю, что он любит каждого из нас всем, что у него есть.

И поэтому я сожалею о словах, которые выкрикнул ему в пылу момента. Словах, в которых нет правды.

Когда он толкает дверь склада и входит внутрь, я делаю глубокий вдох и говорю: — Пап, прости…

Бум!