Страница 66 из 82
Последнюю фразу Вероника беззвучно произнесла одновременно с ангелом: однажды она уже ее слышала, слово в слово, и успела забыть, но сейчас снова вспомнила. И почувствовала, как кровь прилила к лицу.
— Нарочно издеваешься? — процедила она сквозь зубы.
— Я издеваюсь? — вскинулся он. — Да ты хоть понимаешь, что меня за такое развоплотят? Ну зачем я тебе, а?
— Ты уже спрашивал, — прошептала Вероника, сама себе не веря. — В прошлой жизни.
Ангел замер и, казалось, перестал дышать. В глазах его читались непонимание, растерянность и тоска, будто он с напряжением пытался вспомнить, но не получалось. Вероника запоздало поняла, как сильно мучает его, но не знала, что теперь можно сделать, чтобы все исправить.
— Нет никакой прошлой жизни, — сказал он наконец. — Только эта. В моем случае очень короткая.
— Прости, я..
— Да, ты права, я хотел, не представляешь, как сильно я хотел этого! Но какая разница, ведь если нарушу правила, то просто перестану существовать, ни личности, ни памяти, ничего не останется. Это все равно случится рано или поздно, но..
— Не надо, я все поняла, — перебила она, глотая подступившие слезы. — Я больше никогда себе ничего такого не позволю, даже в мыслях. Я не подойду к тебе ближе, чем на метр. Если так будет лучше, можешь не показываться мне на глаза и все время быть невидимкой, или вообще не появляться — как-нибудь справлюсь. Только не исчезай, если тебя не станет, то и я не хочу здесь оставаться!
— Дурочка, сама не знаешь, о чем говоришь, — сказал он грустно. — Тебя ждет нормальная жизнь, долгая и счастливая, как и должно было быть, если б не тот несчастный случай. Немного времени, чтобы привыкнуть, — и все забудется. Прошлого не вернуть, отпусти и начни заново. Я больше не буду мешать.
«Я уже отпускала, начинала заново и даже почти забыла, — подумала Вероника. — А получилось, что кроме того случая и вспомнить толком нечего. Зачем он вообще нужен, еще один шанс, если опять жить, как придется?»
— Нет, я не собираюсь тебя забывать. Даже когда.. мы расстанемся. Я буду помнить тебя всегда, сколько бы жизней не пришлось прожить.
— Спасибо, — вымученно улыбнулся он, развернулся и вышел из комнаты.
К счастью, на этот раз не стал растворяться в воздухе у нее на виду — этого зрелища Вероника точно не выдержала бы. И без того разревелась, едва за ним закрылась дверь.
— Что же мне теперь делать? — размазывая по щекам слезы, спросила она пустоту. Понимая, что никто не придет, не пожалеет и не поможет. — Он не вернется, меня всегда все бросают. Нечего и надеяться.
* * *
Когда ангел ушел, для Вероники погасло солнце. Она жила как в полусне, и дни сливались в один, неотличимые друг от друга. Все тот же дом, те же люди вокруг, те же хлопоты по хозяйству.
Ничто ее не занимало, не огорчало и не радовало: она просто делала, что от нее требовали, особо не вникая. Отвечала, если спрашивали, разбирала принесенные управляющим счета и раздавала указания слугам.
Когда приходили гости или домашние собирались за столом и заводили беседу, Вероника поддерживала ее дежурными репликами, изображая интерес и фальшиво смеясь над шутками. Когда перед ней ставили тарелку с пищей, ела, толком не чувствуя вкуса. А в душе жаждала лишь тишины и одиночества, чтобы можно было просто сидеть, бездумно глядя в пространство.
Незаметно для себя она все больше времени проводила именно так, и любые, даже незначительные, дела давались все труднее. Приходилось совершать невероятные усилия, чтобы встать, одеться, уложить волосы — теперь она не пренебрегала услугами горничной.
Просыпаться по утрам и понимать, что впереди еще один день, стало настоящей пыткой, и она подолгу лежала, закрыв глаза, и мечтала — вдруг сегодня про нее забудут. Но приходила горничная, распахивала шторы, и все начиналось заново.
Конечно, Вероника не позволяла себе окончательно распускаться и старалась на людях быть собранной, активной и доброжелательной. Вроде бы удавалось: ни слуги, ни Альберт, с которым они вновь общались как простые соседи, ничего не замечали или не подавали вида. Но одного человека провести не удалось.
Ребекка чувствовала состояние сестры и не понимала его причины. Она пыталась растормошить Веронику, вечно ходила за ней хвостом. То тащила на прогулку, то придумала заказать новые модные платья, то уговаривала съездить на курорт, где сезон был в разгаре — наверняка они встретят друзей, а то и обзаведутся новыми интересными знакомыми.
Вероника отказывалась, ссылаясь на дела, жару, плохое самочувствие, и иногда ловила себя на мысли, что почти ненавидит сестру.
Однажды Бекки заявила, что они давно не пели — еще немного, и она совершенно разучится играть. Вероника поддалась уговорам, но, вопреки ее ожиданиям, Ребекка выбрала не огромный рояль внизу, а белое пианино в той самой угловой комнате на втором этаже, где когда-то ангел показывал Веронике горящую золотом скалу на рассвете.
Петь она не смогла. Будто что-то сломалось внутри, и она лишилась голоса. Пейзаж за окном, залитый ярким светом полуденного солнца, казался постылым, раздражал. Захотелось закрыть окна ставнями, а лучше замуровать дверной проем, чтобы не осталось и напоминания об этом месте.
— Прости, милая, я кажется простудилась, — мягко сказала Вероника, виновато улыбаясь. — Горло болит ужасно, едва только пытаюсь запеть. Давай в другой раз, хорошо?
— Мики, — жалобно произнесла Бекки, глядя на нее серьезными темными глазами. — Давай куда-нибудь уедем. Не хочешь на воды — погостим у соседей, пусть даже у этой твоей противной подруги. Они нас давно приглашали. Тебе ведь плохо здесь, я же вижу.
— Солнышко, ну куда я поеду! У меня дела, к тому же нездоровится. Поезжай сама, ты со мной совсем заскучала.
Бекки вскочила и обняла ее, уткнулась носом в плечо.
— Как мне тебе помочь? — тихо спросила она. — Скажи, что случилось, мне все можно рассказать, я уже взрослая. Вдвоем мы обязательно что-нибудь придумаем.
— Ты и так себе напридумывала. Я просто приболела и все никак не поправлюсь, поэтому быстро устаю. Но это пройдет, и мы поедем, куда захочешь — ты и я, только вдвоем. Обещаю. А теперь будь ласка, попроси приготовить горячий отвар для горла, пусть подадут прямо сюда.
Когда сестренка послушно выбежала из комнаты, Вероника устало опустилась на единственный стул, тот, что у пианино. Коснулась клавиш — инструмент отозвался жалобным звуком, словно обиделся.