Страница 3 из 21
2
2
Сумерки заползают в спальню, укрывая серым покрывалом стены и меня — сломанную, разбитую, свернувшуюся калачиком на смятом покрывале. В комнате тихо, только тиканье настенных часов отсчитывает секунды, которые кажутся вечностью. Тело болит, но больше болит душа или сердце — будто неподъемный камень лежит на груди, не давая пошевелиться и глубоко вздохнуть.
Через силу опускаю ноги на пол, ощущая холод паркета ступнями. Плетусь в ванную, щелкаю всеми выключателями на своем пути, прогоняя темноту, выползающую из всех углов. Свет режет глаза, но я включаю еще и бра над зеркалом — пусть будет ярко, пусть не останется ни одного темного закутка, где могла бы притаиться боль.
Открываю дверь ванной и упираюсь взглядом в собственное отражение. Тусклые, всклокоченные волосы обрамляют мертвецки бледное лицо с черными кругами под глазами. Только яркие зеленые глаза говорят о том, что я еще жива. Смотрю на себя и не узнаю́: где та Марина, которая еще утром верила, что все наладится? Где та девушка, которая мечтала о детской комнате с голубыми обоями и колыбелькой у окна?
Становлюсь под теплые струи воды, и слезы снова льются, смешиваясь с водой. Капли стекают по лицу, будто пытаясь смыть горечь, но она остается — глубоко внутри, въедаясь в кости, в каждую клетку тела.
— Марина, надо жить дальше, — сквозь слезы уговариваю себя, голос дрожит, прерывается на всхлипах. — Господи, я схожу с ума, уже сама с собой разговариваю. Надо что‑то делать.
Разговор с собой пугает, и я решаю срочно выйти из дома. Понимание того, что надо как‑то идти дальше, и слова врача делят мой мир на два противоположных полюса. Надеюсь, что прогулка по свежему воздуху будет способствовать воссоединению расколотой реальности.
Выхожу на улицу. Легкий ветерок и вечерняя прохлада действуют умиротворяюще. Медленно иду по тротуару, разглядывая витрины встречающихся магазинов и кафе. В одном окне замечаю плюшевого медведя в бабочке — он машет лапой, будто приветствуя меня, и от этого становится еще горше: никто не будет так махать моему ребенку…
Нежная музыка заставляет остановиться. Более внимательно смотрю на летнюю площадку небольшого ресторанчика и направляюсь под навес, увитый плющом. Здесь уютно, пахнет кофе и свежей выпечкой, а гирлянды над столиками создают иллюзию праздника.
Юркий официант тут же оказывается рядом со мной и ведет к столику, который располагается прямо возле тротуара.
— Принесите, пожалуйста, какой‑нибудь легкий салатик, — говорю, присаживаясь на стул и стараясь придать голосу уверенность.
— Что будете пить? — услужливо спрашивает молодой человек, улыбаясь так, будто знает какой‑то секрет.
— Апельсиновый сок, пожалуйста.
Официант уходит, а я перевожу взгляд на тротуар, где неспешно прогуливаются влюбленные парочки и мамы с колясками. Одна малышка в розовом комбинезончике пытается идти сама, но все время падает, а мама подхватывает ее и смеется. Этот смех будто ножом режет по сердцу. Тоска снова накатывает волной вместе со слезами, погребая под собой только что установившееся равновесие.
Поднимаю руку, подзывая официанта.
— Сто грамм коньяка и лимон, — сразу становится как‑то неуютно под заинтересованным взглядом открыто улыбающегося парня, записывающего заказ.
Момент появления на моем столике коньяка, лимона и салата из‑за слез, струящихся из глаз, проходит мимо меня. На автомате беру наполненную рюмку и опрокидываю обжигающий напиток в рот. Задыхаюсь от крепости, слезы еще сильнее брызжут из глаз. Но когда их открываю, встречаюсь с синим бездонным взглядом.
— Девушка, вам нехорошо? Может, могу чем‑то помочь? — участливо спрашивает молодой человек с обворожительной белозубой улыбкой. Его голос звучит мягко, заботливо, без тени насмешки.
— Дежавю какое‑то, — говорю, икая. — Извините.
— Это не дежавю, это судьба, — весело отзывается парень, присаживаясь напротив меня без приглашения, но так естественно, будто мы знакомы сто лет.
— Ну что, судьба, давай выпьем? — наполняю рюмку, услужливо поставленную перед моим визави. Руки дрожат, но я стараюсь не показывать слабости.
— Может, познакомимся для начала? — его улыбка становится теплее, в глазах — искреннее участие.
— А стоит? — снова отправляю в желудок очередную порцию горячительного. Внутри все бурлит: горечь, обида, отчаяние…
— По какому поводу напиваешься? — спрашивает он уже серьезнее, без шуток.
— По грустному, — всхлипываю от жалости к себе и выпитого коньяка.
— А поподробнее?
Интересно ему или это очередной подкат — все равно, просто хочу выговориться. Рассказываю все, вываливая на незнакомца свою жизнь без цензуры и без купюр: про три года с Артёмом, про его грубость, про то, как он растоптал мои мечты, про приговор врача, про одиночество, которое стало моим постоянным спутником. Рассказ о том, что три года живу с мудаком, и то, что никогда не стану матерью, полирую коньяком и слезами.
Этот синеглазый шатен оказывается невероятным слушателем: он не перебивает, кивает в нужных местах, задает правильные вопросы и проявляет реакцию, льющую бальзам на мое израненное сердце. Когда я заканчиваю повествование новостью, которая настолько выбила меня из колеи, незнакомец наклоняется ко мне и аккуратно вытирает салфеткой размазанную тушь и помаду.
— Это ты из‑за этого под машину бросалась? — участливо спрашивает незнакомец.
— О, а я тебя знаю, — говорю, пытаясь сфокусировать пьяный взгляд и узнавая сегодняшнего спасителя на дороге. — Ты меня сегодня спас. Спасибо тебе.
Икота опять начинает одолевать мой организм. Хватаю стакан с соком и пью, спасаясь от толчковых спазмов диафрагмы.
— Ну раз я твой герой, так, может, имя свое назовешь? — серьезно спрашивает мой спаситель, глядя на меня своими глазами‑озерами, в которых прыгают смешинки.
— Марина, — быстро отвечаю я, делаю глубокий вдох, чтобы задержать воздух в легких и унять дрожь в голосе.
— А я Константин. Давай уже двигаться в сторону дома. А то нас отсюда скоро попросят, — мужчина поднимается и помогает подняться мне. На стол ложатся купюры, а мы начинаем двигаться к выходу.
Но тут совершенно неожиданно до меня доносится знакомая мелодия, и я останавливаюсь как вкопанная.
— Хочу танцевать! — разворачиваюсь к своему новому знакомому.
— А может, все-таки домой, баиньки? — мягко говорит Константин, но меня уже не сдержать.