Страница 12 из 69
Глава 9.
Глава 9.
Я выскользнула из кухни и быстро прошла по длинному коридору. Только когда завернула за угол, скрывшись из виду, позволила себе привалиться к стене.
Господи. Пронесло.
Он не догадался. Он купился на то, что Игорь – отец. Мой жалкий блеф сработал, но какой ценой? Я только что добровольно загнала себя в ловушку. «Вы с пацаном живете здесь».
Я заставила себя подняться и на ватных ногах подошла к гостевой спальне. Тихо, стараясь даже не дышать, приоткрыла дверь.
В тусклом свете уличного фонаря, пробивающегося сквозь приоткрытые жалюзи, я видела Даню. Он спал, разметавшись на широкой кровати. Одеяло сбилось в ногах, одна рука свесилась с края. Я на цыпочках подошла ближе и укрыла его пледом, чувствуя, как к горлу снова подкатывает удушливый ком паники.
Спит. Мой маленький, серьёзный мальчик.
Даже во сне он хмурился. Тёмные вихры растрепались по подушке, брови сведены к переносице. Я смотрела на его лицо, и сердце гулко билось в груди. Как же он похож на ТИмура. Удивительно, что он ещё не понял ничего.
«Сделали бы ДНК-тест», – пронеслись в голове слова Тимура.
Если он хотя бы на секунду усомнится. Если сложит в уме мою поспешную свадьбу десять лет назад и то, что Игорь так отзывается о своём ребёнке...
Я зажмурилась до цветных пятен. Нет. Нельзя об этом думать, иначе я прямо сейчас сойду с ума. Нужно решать проблемы по мере их поступления. Главное – сейчас мы в безопасности от Игоря. Тимур сказал, что его юристы уничтожат Голубева, и я знала: это не пустые слова. Тимур слов на ветер не бросал никогда. Если он взялся, то раскатает Игоря в бетон.
Но что Тимур сделает со мной, когда правда выплывет наружу? За похищенные девять лет отцовства он меня просто уничтожит.
Я бесшумно вышла из гостевой и приоткрыла дверь в самом конце коридора.
Спальня Тимура.
Я нащупала выключатель, но зажигать верхний свет не стала, ограничившись неярким бра на стене. Комната была под стать хозяину. Просторная, в холодных тёмно-серых и графитовых тонах. Никаких лишних деталей, никаких рамочек или милых безделушек. Идеальный порядок. Огромная кровать по центру, застеленная тёмным бельём.
Тимур изменился за эти десять лет. Тогда, в молодости, он был более худой, агрессивный, и пахло от него сигаретами и резким одеколоном. Сейчас это был тяжёлый, статусный парфюм. Запах кедра, чёрного перца и дорогой кожи. Холодный, подавляющий аромат власти. И всё же, где-то там, глубоко под этой бронёй успешного хищника, едва уловимо проступал его собственный, природный запах тёплой кожи. Тот самый, физиологический, который ни с кем не спутаешь.
По спине пробежал колючий озноб, когда я вспомнила его прикосновение на кухне. Короткое, злое, почти случайное, когда он смахнул прядь с моего лица. Его пальцы обожгли мою ледяную кожу. Он отдёрнул руку так резко, словно обжёгся сам, но этот секундный контакт всколыхнул внутри то, что я старательно хоронила все эти годы.
Нельзя. Нельзя позволять себе реагировать на него. Он больше не тот дерзкий парень, с которым мы когда-то совершили ошибку. Он взрослый, жёсткий, безжалостный мужчина, который привык брать своё.
Я забралась на огромную кровать, даже не расстилая её, свернулась клубком поверх покрывала на самом краю. Подтянула колени к груди, обхватив их руками, чтобы хоть как-то согреться.
В квартире стояла оглушительная тишина. Только за окном всё ещё глухо шумел ливень, хлестая по стёклам. За стеной послышались тяжёлые шаги. Тимур. Он прошёл по коридору – видимо, в гостиную, где собирался спать. Я затаила дыхание, прислушиваясь к каждому звуку. На секунду показалось, что он зайдёт сюда. Но я услышала как щёлкнул выключатель. Скрипнул диван. Потом всё окончательно стихло.
___
Я проснулась задолго до будильника. Серая, чужая спальня давила тишиной. Я долго смотрела в потолок, слушая, как за окном всё ещё моросит мелкий, противный дождь, а потом выскользнула из комнаты.
Мне нужно было занять руки. Хоть что-то сделать, чтобы оправдать своё нахождение здесь, чтобы не чувствовать себя жалкой приживалкой, которую пустили из милости.
Найти продукты в огромном, сверкающем хромом холодильнике Тимура оказалось несложно. Я достала яйца, бекон, нашла тяжёлую сковороду и включила плиту.
Пока масло разогревалось, я бездумно смотрела на синее пламя конфорки.
Сколько раз за эти десять лет я представляла себе наше утро? Сколько раз, засыпая рядом с ненавистным мужем, я закрывала глаза и фантазировала, как всё могло бы быть, если бы родители тогда не заставили меня выйти за Игоря? А потом я запретила себе даже думать об этом. Убила эти мысли, потому что мечтать было слишком больно.
И вот сейчас Тимур здесь. За стеной. Спит на диване в гостиной, уступив мне свою постель. Я должна бы радоваться, что он рядом, что спас нас, но всё изменилось. Нас разделяла многое. Мы стали чужими. Да и были ли мы когда-то близкими?
Меня сжирало чувство вины. За то, что я сдалась. Наверное, нужно было быть более упёртой, биться до конца, не позволять родителям ломать меня. Но мне было девятнадцать, и я сломалась после двух месяцев в глухой деревне, куда меня сослали «подумать над поведением».
Первый месяц я жила надеждой. Я просыпалась каждое утро с мыслью, что сегодня Тимур приедет. Что он будет меня искать, найдёт и увезёт меня. Я часами сидела у окна, вглядываясь в пыльную дорогу.
Но он не появился. Ни через месяц, ни через два.
Наверное, тогда я и потеряла веру. И в него, и в нас. А родители только подливали масла в огонь. «Вот смотри, – твердил отец, презрительно кривя губы. – На фиг ты ему не нужна. Поигрался и бросил. Даже ни разу не появился, не попытался узнать, где ты!».
А потом меня начало тошнить по утрам. И когда мать поняла, в чём дело, начался настоящий ад.
Мне поставили жёсткий ультиматум.
«Нам такого позора не надо, – шипела мать. – Либо выходишь замуж за Игоря – он согласен закрыть глаза на твой живот, либо завтра же идёшь на аборт!».
Я испугалась за ребёнка и сдалась. Вышла за Голубева, позволив превратить свою жизнь в медленную пытку. А потом смирилась.
Сейчас, стоя у плиты в квартире Тимура, я чувствовала себя разорванной на части. Да, я была виновата перед ним, что скрыла сына. Но где-то глубоко внутри, под слоями страха и вины, тлела старая, так и не изжитая обида.