Измена. Не умирают от любви

ГЛАВА 7. Теперь не умирают от любви.

ГЛАВА 7. Теперь не умирают от любви.

Выходные я заняла домашними делами, но, как ни старалась, от многочисленных дум меня это не спасло. Перебрав шкафы, приготовив обед, помыв полы, я предалась душевным терзаниям. В юности меня раздражал цветаевский вопрос: «Мой милый, что тебе я сделала?» Мне был смешон сам подход — «о, вопль женщин всех времен». «Подумаешь, мужик бросил!» — с презрением смотрела я на страдания однокурсниц. «Со мной, если случится, даже слезинки не пророню!» — давала я себе зарок. «Жизнь на этом не заканчивается», — будучи уже давно в браке, с сожалением давала советы одной знакомой, от которой ушел муж к любовнице, думая, что со мной-то точно такого не случится. И вот теперь, дождавшись ухода сына в театральную студию, я пью кофе и курю сигарету. Мои ноги вытянуты прямо на стол, а кружка и пепельница стоят на диване. «Теперь не умирают от любви»[1] .

На улице шел дождь, и я, не склонная к сантиментам, неожиданно подумала, что он оплакивает мою жизнь вместо меня. «И каждая капля — о ком-то слеза», — вспомнила я старую песню Батырхана Шукенова.

— В понедельник приезжает бабушка, — напомнил Юрка про мою маму. — Мамуль, может, мне у нее пожить недельку?

— С чего это? — удивилась я.

— Ты прямо какая-то как… как курага из магазина: сухая, жесткая.

— Интересное у тебя сравнение, не зря ходишь в театралку. А лучше быть сладкой и мягкой курагой, как в «Восточных сладостях», — съязвила я.

— Если я на недельку уеду к бабушке, то ты поплачешь, покричишь без оглядки на мое присутствие. Я только волнуюсь, что отец начнет свои набеги на нашу территорию, а в доме должен быть мужчина.

И после этих слов я все-таки прослезилась. Чуткости и отзывчивости моему мальчику не мог простить отец Вадима; сам муж видел в нем только «наследника» и свое продолжение в профессии. А я принимала в нем мягкость, зная его настоящую решительность и силу характера; однако видела в нем и способность быть терпеливым и внимательным к чужим ошибкам, строгим к непорядочности и жестокости. В конце концов, именно я научила его отличать пустяки от того, что по-настоящему имеет значение.

— Спасибо, — шепнула я ему в плечо. Мой мальчик давно перерос свою маму. — Но отец тебе не враг. Между нами просто случился развод. Не мне тебе объяснять, что отец не может стать бывшим, как муж.

— У тебя впереди борьба.

— Ну какая борьба? — я, наконец, успокоилась, вытерла слезы и заглянула в нахмуренное лицо Юрки. — Просто юридические формальности.

— Единственное, что меня радует, — в апреле мне будет восемнадцать лет, и вопроса о месте моего жительства отец не заявит. Помню, у Вовки Нагорнова был трэш, когда его родители «делили»…

И вот, проводив сына, который предупредил, что вернется только к вечеру, потому что после занятий в театральной студии он с другом идет по каким-то своим делам, я, вместо того чтобы проронить слезу, выдыхаю сигаретный дым и слушаю шелест дождя. В полной тишине. Шум начнется с понедельника, когда свекры придут в себя после скандального юбилея, наговорятся с сыном от души (в кои-то веки!) и придут либо как парламентеры, либо как судьи, вынесшие мне приговор. Конечно, мне будет нужно выслушать причитания мамы и ее указания «не будь категоричной». А предсказать позицию моей подруги Марины я и не пытаюсь. Марина во втором браке, и первый брак она никогда не называла неудачным и даже осталась с бывшим мужем в приятельских отношениях. Может, оттого, что им было по двадцать шесть лет и прожитые вместе годы не успели стать «этапом», а остались для каждого деталью в биографии.

Потом я подумала о Вадиме. Думать о нем я разучусь не сразу. Как было бы здорово прийти к какому-нибудь чудодею-целителю, чтобы он после манипуляций «шурум-бурум» поставил бы мне запрет на мысли и воспоминания о Вадиме. Придумать кодировку для брошенных и разведенных женщин — чем не идея? Есть только один недостаток: по аналогии с кодировкой алкоголиков — срывы. И снова кодироваться… Как обогатился бы такой человек!

Для себя я неожиданно нашла один положительный момент: отныне долой сдержанность и великодушие! Я буду называть мужа козлом, мерзавцем, уродом, тварью… Во всеуслышание буду заявлять обо всех его недостатках: высокомерии, снобизме, почти равнодушии к сыну, потому что его воспитание было моей, по его мнению, обязанностью.

Ну и, конечно, завтра нужно поднять все документы — от свидетельства о заключении брака до выписки из Росреестра на квартиру, счетов, открытых на мое имя. Мне предстоит сложный развод с разделом имущества.

А еще нужно незамедлительно пройти обучение в школе молодых ведьм. Во-первых, приостановленный статус — мера принуждения достаточно эффективная. Во-вторых, энергия колдовства мной едва сдерживается. Хомут на шее Вадима — яркое тому подтверждение. Так и по ветру пущу, чего уж там...

Домофон известил меня о непрошеных гостях. «Свои! — услышала я голос свекрови. — Открывай дверь, девочка!» Я бы на ее месте такими словами не разбрасывалась: «своих» теперь определит объявленная мне Вадимом война. Незримая, но явная граница теперь между мной и родственниками мужа.

— Ну и погода, — вместо «здравствуй» объявила она. — Таксист еще попался такой невнимательный: подвез не к вашему подъезду, а к следующему. Бессовестный мальчишка, а еще тариф «комфорт» называется!

Из этой душещипательной ситуации я отметила одно: свёкра не будет, и нам предстоит женский разговор. Мы прошли на кухню, и я приоткрыла окно, чтобы немного выветрить запах сигарет. Галина Николаевна бегло осмотрела кухню и, по-моему, скрыла улыбку, заметив сигареты и кофе. На стол она выставила коробку с пирожными.

— О! — добродушно сказала свекровь. — Кофе из турки… Я так давно не пила настоящий кофе, привыкла к кофемашине, а турка — все-таки ритуал, таинство между человеком и напитком.

Пока я творила «таинство» на плите, Галина Николаевна с моего молчаливого согласия убрала сигареты и пепельницу и сполоснула мою чашку.