Прямо в сердце

- Не знаю про ваши первые разы, и про столы не знаю тоже, - отмахивается она.

Что делать-то вообще? Расстегнуть ему клапан штанов? Она тоже в штанах, потому что с тренировки, но у неё не клапан, у неё завязки. Всё одно снимать, ей клапан не поможет ничем, ни в кустах, ни в замковых уборных. Но он не торопится – садится на кровать, придерживая её, усаживает на колени и снова целует. Запускает пальцы в её кудряшки – они, конечно, отрасли, но немного, до плеч, или чуть ниже, она всё ещё не леди, а не пойми кто, неужели ему нравится?

Тоже, что ли, потрогать его волосы? Коротко стриженые, очень светлые, прямо вот бесцветные, у его сыновей такие же. Рука поднимается всё равно что сама, ладонь ощущает их мягкость, и что, можно вот так трогать его всего, да? И отчего сердце так колотится, что такого происходит-то?

Впрочем, он-то знает, что делать. Освобождает её от жилетки, вытаскивает из штанов сорочку, развязывает завязки на запястьях и у горла. Она хочет отзеркалить, но на его чёрном… кто он? Камзол, куртка, мундир? Вроде есть франкийское слово, она это слово не помнит. В общем, на этой штуке два десятка, не меньше, серебряных пуговиц, и все нужно расстегнуть, и осторожно обращаться и с самими пуговицами, и с навесными петлями, а он смотрит с улыбкой и не мешает. Продолжает перебирать её кудри, легко касается головы, проводит пальцем за ухом, потом за другим, по щеке, обводит её губы, по шее спускается ниже. Заводит палец под воротник сорочки, гладит ключицы. А она замерла и слушает, слушает, слушает.

Как правильно – смотреть на него или наоборот, зажмуриться? Он смеётся, добавляет света – серебряные шары так и искрятся вокруг них, это красиво. Но если не смотреть, то разве что прикосновения, их ощущаешь, и дыхание, его слышно, и его негромкий смех – и всё, а что там ещё? Она открывает глаза, вновь едва не спотыкается о его взгляд, а он знай, смеётся.

- Любопытство пересилило, так?

- Должна же я разобраться, - бурчит негромко.

- Это несомненно, звезда моя полуночная, сияющая, конечно же, вам необходимо разобраться. Я, прямо сказать, изумлён, как вы при вашем усердии в обучении всему до сих пор не разобрались, - говорит он преувеличенно серьёзно.

- Моё дело, - щурится она.

- Несомненно, прекрасная моя Изабель, ваше, ничьё более. Очень хочу тоже оказаться вашим делом, поверите?

Она верит, потому что от его прикосновений жарко, ей кажется – он знает о ней что-то такое, чего не знает она сама, потому что касается – то легче, то сильнее, смотрит, слушает, и как-то понимает, в каком случае повторить. И коснуться не только подушечками пальцев или ладонью, но и губами, и телом, всем телом.

Её сорочка улетела куда-то под стол, она встряхивается и стаскивает с него тоже, и рискует расстегнуть штаны, и кажется, дёргает пуговицу и она отлетает, и громко катится по деревянному полу. Изабель замирает.

- Глупости, дорогая, потом найдём, или кто-нибудь найдёт, - говорит он ей в самое ухо.

Штаны, чулки, на нём домашние туфли, а на ней-то сапоги, и штаны длинные, узкие, в них заправленные. После тренировки обычно Черити помогает их стянуть, а сейчас-то что делать?

А ничего. Он берёт и снимает, один, потом второй, а потом и остальное. Ей немного неловко – потому что обнажённой она бывает только в ванне, и такой её видят только служанки, в общем – женщины, а это… это что?

Он же как будто только этого и ждал, и добирается до других местечек её тела, всегда скрытых, а тут вдруг доступных, и она понимает – его восхищает её грудь, небольшая, но он говорит – совершенная, а на боку и под лопаткой у неё какое-то чувствительное место, может, всегда было, а может – сейчас вдруг образовалось, и вообще вся её кожа будто одно такое чувствительное место, это всегда так было, или это он знает какие-то специальные слова и магические действия?

И даже действия, понятные по эпизодам с другими, в его исполнении неожиданно кажутся магическими – наверное, дело в нём, это он знает что-то такое, чего не знает никто. И неожиданно щедро делится с ней.

Когда она приходит в себя, то не понимает – что дальше. Шевелится, пытается выпутаться из его объятий, впрочем, он тут же позволяет ей высвободиться.

- Вы прекрасны, Изабель. Прекрасны во всём.

- Я как будто снова неумелая ученица, - вздыхает она.

Потому что весь её прошлый опыт кажется каким-то неуклюжим и детским, а сейчас ей как будто показывают что-то другое, из настоящей взрослой жизни. Что все, кто стал взрослым обычным, положенным путём, что-то знают и умеют, о чём ты и не подозреваешь, пока не столкнёшься? Развлечения взрослых людей, да?

- Эка невидаль, научитесь. Скажите лучше, вы ведь не ужинали, так?

- Так, - чего скрывать, и так ясно.

- Значит, сейчас я подниму кого-нибудь, и пускай принесут нам еды.

- А потом?

- А потом продолжим, - усмехается он.