Страница 2 из 206
— Наследный принц Лун Юэ не сможет лично встретить свою невесту, — произнесла она голосом мягким, словно шёлк, и ядовитым, как шёлк, пропитанный мышьяком, — он передаёт глубочайшие извинения. Дела двора… требуют его внимания.
Я кивнула. Не спорила. Не требовала объяснений. Опоздание само по себе — приговор. Должного почёта не будет. Но что-то в её тоне, в том, как она чуть дольше задержала взгляд на моём лице, заставило кожу покрыться мурашками.
Повозка ждала у причала — закрытая, с занавесками цвета ночного неба. Когда двери захлопнулись и колёса застучали по мраморной мостовой в столицу, Торн наклонился ко мне и заговорил так тихо, что слова почти тонули в стуке копыт.
— Я выяснил. Пока мы дрейфовали в тумане… ваша сестра опередила нас.
Селин прибыла на восемь дней раньше. Якобы её «спасло» судно, посланное императором на поиски пропавшей невесты. Она предъявила перстень с печатью Стоунхарт — тот самый, который отец подарил мне в детстве, а она украла ещё до отплытия. Сказала, что старшая сестра погибла в шторме. Что она — единственная выжившая. И что теперь именно она должна исполнить долг и выйти за принца.
Я закрыла глаза. В груди сжалось что-то — не боль, а холодная, ясная ярость.
— Она уже прошла церемонию представления двору. Уже пила вино долголетия из рук Лун Юэ. Уже подписала брачный договор от имени дома Стоунхарт. Её называют «будущей женой». А вас… вас уже не ждали.
Повозка въехала в ворота Золотого Дворца. Откуда-то из глубины донёсся отдалённый звон колокольчиков — ритуал вечерней молитвы нитям судьбы. Где-то там, в сердце дворца, моя младшая сестра уже сидела на подушках рядом с принцем, которого я должна была назвать мужем. Уже плела свои нити вокруг его трона. Уже готовилась родить наследника, который свяжет Тарнхолд и Цзиньлун навсегда — но под её рукой.
Торн смотрел на меня — не с жалостью, а с той же холодной решимостью, что и всегда.
— Что дальше, госпожа?
Я открыла глаза. Пальцы сами собой скользнули к груди, туда, где под платьем висел амулет — подарок матери перед её смертью. Когда мне было четыре. Он слабо светился под пальцами. Никогда не гас полностью. Словно ждал.
— Дальше мы войдём во дворец.
Я не гостья. Не как опоздавшая. Как та, кого похоронили заживо. Селин думала, что шторм — её удача. Что я мертва. Что она может просто надеть моё звание, как платье.
Я откинула занавеску. Вечерний свет Нефритового города падал на золотые крыши, на шёлковые знамёна, на лица придворных.
— Но я не мертва. И я не позволю ей украсть мою жизнь второй раз.
Повозка остановилась. Двери открылись.
Я вышла — в том же чёрно-серебряном платье, в котором покидала Тарнхолд. С косами, заплетёнными серебряными нитями. С глазами, в которых больше не было страха — только сталь.
Торн шёл за мной — на шаг позади, с топором за спиной, как молчаливый страж.
2 глава
Я стояла посреди узкой залы, чувствуя, как каждый вдох отдаётся эхом в нефритовых колоннах, увитых золотыми нитями. Нити шевелились — живые, змеиные, готовые ужалить. В воздухе слоями висел ладан, смешанный с чем-то металлическим — так пахнет кровь под руническим молотом. Моё платье ещё хранило соль шторма и дым кузниц Тарнхолда. Косы растрёпаны ветром. Никакой восточной шёлковой грации. Только подземная сталь, которую они пока не сумели сломать.
Императрица сидела на возвышении — выточенная из того же нефрита, что и трон. Улыбка знакомая до тошноты: та самая, которую я видела тысячу раз в подземных залах дома. Улыбка человека, уже подсчитавшего цену моей головы. Она прошла мимо меня, шелестя шёлком, села, сложила руки. Никто не говорил. Даже нити замерли, как вороньё над полем, где вот-вот упадёт последний труп.
Один из Ткачей — старик с бородой, заплетённой в тонкие косицы, с каплями ртути на кончиках пальцев — шевельнул кистью. Тонкая, почти неощутимая нить скользнула по моей шее. Не сдавила — коснулась, пробуя тепло кожи, пульс, страх. Я заставила себя не дёрнуться, вспоминая уроки Торна: «Страх — это тоже оружие, если его не показывать». Нить медлила, почти ласкала, но я знала: один неверный ответ — и она затянется.
«Интересно, — подумала я, чувствуя, как уголок губ дёрнулся в усмешке, — они хотя бы притворятся виноватыми? Или сразу предложат откуп — шелка, нефрит… или голову Селин на блюде?»
Императрица смотрела с лёгким, почти ленивым интересом. Хищник, который ещё не решил, стоит ли пачкать руки.
Двери в дальнем конце залы открылись бесшумно, и вошёл император.
Высокий. Задумчивый. В шёлке цвета ночного неба, с нефритовой шпилькой в чёрных волосах. Глаза — спокойные, как поверхность пруда перед тем, как в него бросят камень. Он не улыбнулся. Просто сел рядом с женой, и в зале будто щёлкнул невидимый замок. Нити натянулись. Советники подались вперёд. Евнухи опустили головы ещё ниже. Императрица выдохнула — облегчение, смешанное с голодом.
— Принцесса Айрис Стоунхарт, — произнёс он тихо, но голос падал, как камень в бездну, — или та, кто носит это имя. Мы получили вести, что старшая дочь Боррина Железного Кулака погибла в шторме. Её младшая сестра, принцесса Селин, прибыла к нам несколько дней назад. Она подтвердила всё печатью дома. Она уже приняла вино долголетия. На глазах всего двора.
Пауза тяжёлая и вязкая. Все ждали, что я сломаюсь. Заплачу, закричу. Или брошусь в ноги с отчаянным, глупым предложением.
Я подняла подбородок и заставила пальцы разжаться — там, где под платьем грелся амулет матери. Он никогда не гас полностью, а сейчас отозвался слабым, уверенным теплом, словно говорил: «Пора».
— Тогда отмените всё.
Императрица резко втянула воздух — почти шипение.
— Что? — вырвалось у неё. Слово сорвалось само, и она тут же об этом пожалела.
Один из советников кашлянул, едва слышно. Но я увидела: пальцы под мантией дрогнули. Даже Ткач на мгновение замер, и нить на моей шее чуть ослабла — на волос, не больше, но этого хватило, чтобы я улыбнулась.
Императрица открыла рот снова:
— Да как ты смеешь…
Но император поднял ладонь. Один жест, и она замолкла. Губы поджаты, глаза горят, но она подчинилась. Пока.
Он посмотрел на меня. Так долго, что по коже пробежал холод — не страх, а что-то другое. Его взгляд на миг опустился к моей груди, туда, где под тканью прятался амулет, и мне показалось, что он его "видит". Или чувствует.