Страница 34 из 61
Юдин улыбнулся своей знаменитой улыбкой, ответил:
— Это старая помада, Иван Петрович. То есть я хочу сказать, не вчера и не позавчера губки, ею накрашенные, пили отсюда вино. Вот, смотри, — он взял бокал и поднес его к свету. — Видишь, прилипший волосок. Смотри, смотри внимательней, у тебя ведь нет таких очков, как у меня. Его, волосок этот, еле заметно.
Я присмотрелся и действительно увидел. Молча кивнул.
— В общем, — сказал Юдин, — этот фужер где-то пылился долгое время, и только потом в него налили шампанское и поставили на стол. Верхний слой помады успел слегка подсохнуть.
— Сколько примерно времени прошло?
Юдин неуверенно пожал плечами:
— Недели две, может быть, месяц. Где-то так.
Я облегченно вздохнул:
— Это хорошо. Это очень хорошо, Дима. А что там насчет замков?
— Ну насчет замков совсем все просто. Перепилены одной ножовкой — и тот и другой.
— Когда?
Юдин оттопырил на руке мизинец и оставшиеся три пальца приложил к виску:
— Ты что, Иван Петрович, на своем частнопредпринимательском поприще совсем уже того? Свихнулся, да?
Покачав головой, словно извиняясь за свою настойчивость, я улыбнулся и положил ладонь ему на плечо:
— Ну так как, Дима, насчет бутылочки хорошей водки, исключительно в знак моей искренней благодарности?
— А что, — Юдин казался морально раздавленным, — благодарность частных сыщиков не может определяться чем-то более существенным? Бутылочкой хорошего коньяка, например...
...— Ну Иван Петрович, — взмолилась Любочка, — сегодня ведь уже угощали одним!
— Это тебе в качестве премиальных, за отличное несение службы, — ответил я, вручая ей ананасовый. — Звонки были?
Люба ответила отрицательно, с каким-то усталым, измученным видом покачав головой. Я несколько удивился.
— Что с тобой, помощник? — спросил я.
Люба сделала явное усилие над собой, однако у нее ничего не вышло, и она, прикрыв рот ладошкой, все-таки зевнула.
— К сессии готовлюсь, — ответила Люба. — Прихожу с работы — за учебники, до двух-трех ночи занимаюсь, потом на скорую руку пью чай с печеньем, а после — в кровать. Утром встаю — спички в глаза, чтобы на ходу не закрывались, и топаю на работу.
И она снова, на этот раз нисколько меня не стесняясь, широко зевнула.
— Это хорошо, — похвалил я.
— Чего же хорошего-то?
— Что ты пьешь чай с печеньем. Ибо древняя мудрость гласит: если под вечер у тебя остались силы хотя бы на то, чтобы держать в руках ложку, значит, день прожит не зря.
— Да ну вас, Иван Петрович! — рассмеялась Любочка. — Все шутите.
Я улыбнулся:
— Нам шутка строить и жить помогает. Знаешь что, выполни-ка мне распечатку с камеры наблюдения. Нужно фото нашей бедолаги-клиентки. И попробуй поймать нужный ракурс. Такой, чтобы ее сразу можно было бы узнать.
— Каков формат снимка?
— Классический: девять на двенадцать. Тебе чаю сделать?
— Спасибо, Иван Петрович, я уже, — ответила Люба, придвигая клавиатуру компьютера.
Я прошел за ширму, чтобы приготовить себе чашку чая.
Что там Белецкая спрашивала у Любочки, когда явилась к нам в первый раз? Почему у нас над входом нет видеокамеры? Ошиблись вы, Виктория Львовна. Камера у нас над входом имеется, только невооруженным глазом разглядеть ее практически невозможно. В конце названия фирмы «Надежда» — розыск пропавших и частные расследования.», как предписывают правила грамматики, стоит точка. Так вот, эта точка и есть объектив той самой видеокамеры. Мощная немецкая оптика, автоматический механизм наведения на объект и автоматическое же увеличение... Короче говоря, обошлась нам с Любой эта камера недешево.
Я налил себе чай, достал из кармана карамельку, вышел из-за ширмы. Люба продолжала возиться с компьютером.
— Иван Петрович, — обратилась она ко мне, когда я усаживался в кресло, — вы диагностику двигателя вообще-то проводить собираетесь? Или хотите, чтобы он заглох у вас в самый ответственный момент?
— Посмотрим, что скажет на это мой финансовый директор: средства мне выделены будут?
— Иван Петрович! — Люба даже обиделась. — Да хоть сейчас!
Я улыбнулся:
— Сейчас не нужно, Любушка. Вот расхлебаем кашу с Викторией Львовной, и единственным местом, где тебе придется меня искать, будет автосервис.
Должен вам признаться, друзья, что «старушка» моя только с виду рухлядь, которой давно пора на пенсию. Она имеет форсированный до двухсот «лошадей» двигатель, усиленное шасси, антиблокировочную систему тормозов, за семь секунд разгоняется до ста двадцати и на ровной дороге, не напрягаясь, идет со скоростью сто пятьдесят — сто восемьдесят километров в час. Правда, любит иногда покапризничать, как, например, вчера ночью, в поле, но к этому ее, наверное, просто внешний вид обязывает.
Я сделал последний глоток чая, Люба протянула мне три снимка.
— Посмотрите, какой, на ваш взгляд, самый удачный? — спросила она.
Я на скорую руку просмотрел их и сложил все в карман.
— Думаю, все три и сгодятся, — сказал я, вставая с кресла. — Спасибо тебе, добрая женщина.
Снова классический фасад и три вопросительных знака над входом. При дневном свете все это выглядело так же неплохо, как и вчера, в мягком свечении неона. Я толкнул дверь, вошел внутрь.
Метрдотель, солидный мужчина лет сорока, не бросился рассыпаться передо мною в извинениях. Он просто преградил мне дорогу и вежливым тоном сообщил, что нынче они закрылись раньше обычного и откроются теперь только в восемнадцать ноль-ноль.
— Спасибо, — ответил я. — Но я сегодня уже отобедал. Я здесь по другой причине.
— Слушаю?
— Я хороший друг вашей официантки Веры. И она заверила меня, что персонал ресторана может здорово помочь мне в одном очень важном деле. Не могли бы вы сдержать ее обещание?
Мне показалось, что мэтр от подобной наглости слегка ошалел. Глаза его чуточку округлились, он судорожно сглотнул и наверняка немедленно указал бы мне на дверь, но я вовремя прижал правую руку к своей груди.
— Ради бога, прошу меня простить, — предельно искренне произнес я. — Но дело действительно очень важное, от его исхода зависит жизнь человека. И... если честно, то с вашей Верой я познакомился лишь вчера вечером, и она, конечно же, ничего мне не обещала. Так смогу я рассчитывать на вашу поддержку?
Мэтр, грудь которого уже была полна воздуха, медленно и аккуратно стравил его. После еще раза два глубоко вздохнул, успокаиваясь, и спросил:
— Что вы хотели?