Страница 2 из 61
Его истошный вопль не смогла оборвать даже короткая автоматная очередь, взрезавшая полумрак тоннеля. Все несколько пуль легли над головами бандитов.
— Убью! — продолжал выть Чермоев, передергивая затвор своего автомата. — Убью, собака!
Он нажал на спуск и держал на нем палец до тех пор, пока в магазине не закончились патроны. Вставив новый магазин, Чермоев снова передернул затвор.
— Вперед, Фамиль! — приказал он. — Кончаем этого недоноска! Он там, за первым поворотом.
Неожиданно оба они услышали голос Коцоева.
— Уходи! — крикнул он, обращаясь к кому-то. — Уходи, я их задержу. Сумку с деньгами не забудь. Встретимся, где договорились. Иди!
— Он взял с собой кассу! — воскликнул Чермоев. — Ах, шакал!
— Руслан! — раздался из глубины тоннеля голос Коцоева. — Руслан, как ты собираешься убивать меня? Долго или быстро?
— Ты где? — спросил Чермоев.
— Здесь я, за первым поворотом. Только тебе сюда не добраться — все пространство простреливается.
— Я до тебя, шайтан, на том свете доберусь. Я твою поганую глотку зубами грызть буду.
— Я понимаю, — легкая усмешка. — Ты мечтаешь отомстить за брата. Только ведь он очень быстро умер, почти не мучался. Прошу, когда настанет твой черед убивать меня, будь ко мне справедлив, убей быстро.
— Кто ты? — крикнул Чермоев. — На кого работаешь?
— Я — свободный художник, Руслан. Люблю риск. А вас не люблю. Вас я ненавижу. Вы простым людям спокойно жить мешаете, и я считаю, что вам нет места на этой земле. В аду вы должны гореть, гореть вечно.
— Что это он разговорился? — негромко удивился Абдуллаев. — Не похоже на него.
— Коцоев! — позвал Руслан. — Коцоев!
Но на его зов никто не откликнулся.
Бандиты молча переглянулись и, как по команде, вскочили на ноги. Чермоев вскричал:
— Бежим! Он таймер установил!
Путь назад преграждала груда камней. Дорога была лишь одна — к выходу. Но где-то там, впереди, лежала бомба с часовым механизмом, который сработает через несколько секунд.
И бандиты, не сговариваясь, бросились вперед, навстречу неизвестности...
Ясноволжск. Сегодня, час назад
...Самая милая моему сердцу музыка — это свист пули.
И ваши снисходительные ухмылки в сиюминутных обстоятельствах категорически излишни: перед вами, увы, не идиот с претензией на титул супермена. Просто если вы слышите скользящее по нервам взыканье, это значит, девять смертоносных граммов пролетают мимо, а это в свою очередь означает, что им никогда уже не сделать в вас дырку.
Элементарно, как картошки начистить!
Однако такие музыкальные этюды хороши лишь в единственном, сольном исполнении. Ну, просвистела ты мимо, ну, разбила несколько тарелок в серванте позади — хватит! Не нужно продолжения концерта, занавес, пожалуйста.
По роду занятий мне время от времени приходится задавать себе один и тот же вопрос: «Почему я не воин древней Скандинавии?» Веселые там жили ребята, на смерть шли, как на праздник, — с радостью. У меня же, чуть загрохочут выстрелы, сердце опускается, выражаясь языком уголовного права, ниже низшего предела. И к этому нельзя привыкнуть, это можно только пережить. Если получится, конечно...
Вот и сегодня дежурный вопрос вновь замаячил передо мной с настырностью дремучего болвана. Огромный вопросительный знак, белесый и полупрозрачный, покачивался испуганным лебедем над двумя окровавленными трупами, где-то под дульным срезом вороненого АПС. Мне показалось, что черный зрачок пистолета уставился на нас с чувством глубокого раскаяния. Дескать, простите, братцы, в первый раз пришлось промахнуться, но больше, клянусь вам, этого не повторится. И вы знаете, я почему-то ему поверил.
В левой руке у меня находился лишь окровавленный нож с широким лезвием. Пистолет мой валялся всего в шаге, но нагнуться и подобрать его не представлялось возможным: черный глаз «Стечкина» продолжал виновато таращиться на своих жертв; я с сожалением констатировал, что выстрел раздастся уже в следующее мгновение.
Боковым зрением я уловил, как напряглась блондинка слева. По-видимому, мысль о грядущем возникла у нас одновременно. Женщина носила замечательное имя — Светлана. И наверняка родители Светланы дарили ей это имя не для того, чтобы через два-три десятка лет увидеть свой подарок выбитым на могильной плите.
Я не знал ее родителей, я также не имел удовольствия быть представленным самой Светлане. Мне тем не менее нужно было закончить то, для чего я сюда приехал, поэтому в последнюю секунду я выронил нож, схватил Светлану за край выреза кофточки и резко потянул на себя, отступая на шаг в сторону. За моей спиной она оказалась, когда два выстрела слились в один сплошной страшный грохот, потрясший бревенчатые стены дома.
В тот миг я успел заметить лишь, как на руку, в которой был зажат «Стечкин», брызжут крупные капли крови, как кисть, сжимающая оружие стальной хваткой, слабнет, как пистолет с дымящимся стволом медленно вываливается из ладони.
А потом был удар. Чудовищной силы удар в грудь, отбросивший меня назад. Тупая боль, оттолкнувшись от ребер, пронеслась по всему телу, отзываясь эхом в каждой его клеточке, и я почувствовал себя летящим в черный колодец. В мрачную бездну, которая только что именовалась дулом того самого «Стечкина»...
Сколько я проплавал в ледяной, тошнотворной мгле, сказать затрудняюсь. Но, очевидно, недолго, поскольку, с трудом придя в себя, ощутил резкий запах пороховой гари. Я лежал на спине, на чем-то мягком и податливом. Из-под меня раздавались тихие, протяжные стоны. Светлана, слава богу, осталась жива.
Я приподнял веки, надо мной склонился мужчина. Встревоженный взгляд выцветших глаз менялся с каждой секундой: увидев, что я жив и здоров, Митрич начал успокаиваться. Левый рукав его рубашки пропитался кровью, в правой руке Митрича был зажат «кольт» Абдуллаева.
Я пошевелился, голос снизу прозвучал глухо и протестующе:
— Может быть, вы с меня все-таки слезете? Или до вечера нежиться будем?
Я дал Светлане возможность выползти на свет божий. Сам с трудом уселся на полу, разорвал на себе рубашку, расстегнул бронежилет. Попытался глубоко вздохнуть, но резкая боль в груди помешала это сделать.
Я тяжело поднялся на ноги.
— Спасибо, Митрич, — проговорил я, кивая на его руку. — Спасибо. Тебе врач нужен. Есть у вас в деревне фельдшер?
— А зачем он мне? Я сам себе и фельдшер и хирург. — Митрич слабо усмехнулся: — Был бы женщиной, стал бы сам себе еще и акушером.