Страница 46 из 61
Мысль о пожаре была озарением? Возможно. Но почему Дэниел вчера не упомянул об этой записи? Почему запомнил невнятный сон с огненной невестой и обменом платьями и не запомнил этот — определенный и ясный?
Может, он все-таки читал другую тетрадь?
* * *
«Этот человек мне неприятен. Он хороший, я знаю, мне все говорили, что хороший — умный, образованный, богатый. Правда, богатый в мамином понимании — в приличном обществе (что такое приличное общество, хотела бы я знать?) его сочли бы выскочкой. Питер богат, потому что работает в Сити, получает восемь фунтов в неделю, имеет свою (не съемную!) квартиру в районе Олбани, и даже авто у него было, правда, в прошлом году пришлось машину продать, потому что при всем его богатстве содержать «Роллс-ройс» слишком накладно.
Все равно он мне неприятен. Я не могу объяснить. То есть могу, но все равно это без толку, потому что объяснения выйдут мне боком. Только сама себе — на этих страницах, которые никто не прочтет, — я могу признаться, почему мне неприятен мистер Питер Хаттергроув. Из-за него я осталась в конце концов с ребенком на руках и без всякого содержания. Кэт было три года, когда Питер нас бросил. Не изменял, не сбежал с какой-нибудь дурой-вертихвосткой. С женщинами у него не было ничего, я знала. Просто ему с нами стало жить не с руки. И накладно, и сложно, а он всегда хотел простоты. То, что Питер жмот (или, как он говорил, бережлив), мне стало ясно на второй день после нашей помолвки, когда в кафе на Чейн-стрит жених отказался купить мне вторую порцию яблочного пирога. «У тебя прекрасная фигура, Эшли, — сказал он, нервно теребя манжет, — ты не должна ее портить, в этом пироге слишком много мучного». Но я-то видела, какой тревожный взгляд он бросил на строчку меню, где была написана цена. Тогда я не придала этому особого значения, а потом стало поздно — так получилось, что в церковь мы пошли, когда я была на четвертом месяце. Хорошо, что живот еще не был виден, а то представляю, что подумал бы преподобный Арчисон и что говорили бы мои любимые тетушки. Мама знала, конечно, но ей было все равно — в те месяцы Питер выплачивал ей небольшое содержание, как бы плату за меня, и это мне тоже было чрезвычайно неприятно, будто он купил меня у родной матери, как беспородную собаку.
А через три года он нас бросил.
Вот почему Питер был мне неприятен вчера, когда нас познакомили у тетушки Эммы. Тогда я не поняла, что со мной происходило, почему я не подала ему руки и отвернулась — это выглядело неприлично, тетушка смерила меня строгим взглядом и покачала головой, но я ничего не могла с собой поделать, второй раз я не собиралась связывать жизнь с этим человеком, хотя, если бы меня спросили, в чем причина моего странного поведения, ответить я не смогла бы, потому что не могла на самом деле знать, плох Питер или хорош — чтобы узнать что-то о человеке, нужно с ним хотя бы обмолвиться парой слов.
Что-то я все-таки пыталась объяснить маме, когда мы возвращались домой. Как обычно, не смогла, внутренний голос не позволил. Не понравился, и все тут, первое впечатление самое верное.
Ночью я не могла уснуть, потому что у Кэт была сыпь, она горела, как печка, я делала компрессы, бегала из комнаты в кухню, а она плакала, и у меня сердце кровью обливалось, только под утро забылась. Доктор Степсон пришел, не очень торопясь, часов в десять, посетив, должно быть, сначала остальных больных, осмотрел Кэт, ничего не скдзал и выписал рецепт. «Что с девочкой?» — спросила я, а он хмыкнул и ответил: обычное, мол, дело, дети, знаете ли, болеют, такая у них природа, они еще не крепки в жизни, давайте ей микстуру, кутайте и не позволяйте вставать, все пройдет через неделю.
Сегодня пусть будет хороший день — все-таки праздник, День Благодарения, все должно быть хорошо...»
* * *
Рассуждать не хотелось, да и смысла не было. Сколько тетрадей с записями сестры Изабель хранилось в сейфе? Почему вчера настоятельница дала читать Дэниелу одну тетрадь, а сегодня Кэрри — другую?
А ведь мать Катерина специально не стала запирать железный ящик. Даже демонстративно — прикрыта дверцу, посмотрела на Кэрри и вышла. Будто говорила: если хотите...
Интуиция молчала.
Дочитать, не торопясь? Если мать Катерина так и не появится, тогда...
Нужно быть последовательной — если в руках есть текст, какой смысл браться за следующий?
Кэрри тихо поднялась и, стараясь не производить шума, направилась к сейфу, манившему своей видимой неприступностью, будто закрытая комната в замке Синей Бороды. Зачем она это делает? Сейчас откроется дверь, войдет мать Катерина, увидит, как гостья протягивает руку к блестящей львиной голове...
Мать-настоятельница не вошла, и дверца под далась — тяжелая, но бесшумная.
Дверцы сейфов не скрипят, подумала Кэрри, но какой-то звук они должны издавать? Эта дверца открылась беззвучно, будто в межпланетной пустоте. Кэрри помнила, как мать Катерина открывала сейф — были видны две полки и лежавшие там книги. Возможно, там были еще тетради и папки — Кэрри не заметила.
Сейчас сейф был пуст.
Кэрри распахнула дверцу и заглянула в дальние углы, куда свет почти не попадал, и казалось, темнота расплывалась, будто чернила, пролитые с верхней полки на нижнюю.
Она точно помнила, что в сейфе лежали книги. Может, мать Катерина забрала с собой? Могла Кэрри сказать с уверенностью, что монахиня уходила с пустыми руками? Да, но, с другой стороны... Память — удивительная штука. Кэрри помнила, что руки у матери Катерины были пусты, она ничего не доставала из сейфа, только прикрыла дверцу. Но подумав, что монахиня забрала книги, Кэрри сразу «вспомнила», что в руке она держала стопку, довольно высокую.
А если еще подумать? Кэрри стояла у сейфа, не в силах сделать ни шага. Что-то происходило с ней, будто кадры немого, но цветного фильма менялись в голове — память это была или игра воображения?
Она еще раз заглянула в сейф, но там по-прежнему было пусто, и Кэрри прикрыла дверцу, подумав: «Почитаю, а потом еще раз загляну. Может быть...» Что?
Возвращаясь к столу, Кэрри представила... Нет, это точно невозможно. Разыгралась фантазия. Но все же... Она вообразила, что, открыв сейчас тетрадь, увидит другой текст, не тот, что читала четверть часа назад, и не тот, что пересказал вчера Дэниел.
Она с опаской взяла тетрадь в руки и, плотнее усевшись в кресло (боялась упасть, если увидит?..), открыла первую страницу. «Я знаю, что ночью случится пожар». Все верно.