Страница 39 из 59
— Ну так вот, думаю, что именно такое и случилось час назад. Не могли бы вы приехать на кафедру? Я здесь.
— Буду через полчаса! — выпалил Лобов и поспешил к машине.
Увидев влетевшего Лобова, Родский встал из-за стола, пожал гостю руку и пригласил сесть.
— Видите ли, какой казус получается, Всеволод Никитич... Я вам говорил, что заканчивается срок подачи студенческих работ для участия в конференции.
— Прекрасно помню.
— Так вот. Сегодня поступили тезисы доклада от одного студента. Очень интересные, оригинальные тезисы. Неординарное решение проблемы.
— Я не сомневался, что среди ваших учеников есть достойные студенты.
— Благодарю. Но все дело в том, что это не наш ученик, то есть не Рябича и не мой, если вы об этом. Это ученик профессора Кучина.
— Вот как? И что же?
— Но Кучин никогда не занимался Второй мировой войной. Я ему позвонил, но он даже не знает о том, что его ученик занимался этим. Во всяком случае, Илья Матвеевич ничем ему не помогал в подготовке тезисов.
— Любопытно. А как зовут студента?
— Константин Онипко.
Если Лобов чего и ожидал, то только не этого.
«Интересное дельце! — промелькнула мысль. — Что ни час, то новые крутые виражи!»
— А что за тема?
— Причины начала Великой Отечественной войны. И вся мысль тезисов как раз в таком подходе, против которого всегда возражал Кучин. Я бы сказал, разработка темы совершенно в духе Василия Нифонтовича.
— Так-так, позвольте подумать.
Лобов растерянно встал со стула и подошел к окну. Помолчал минуту-другую. Потом повернулся к Родскому и спросил:
— Максим Эдуардович, Онипко — слабый студент?
— Посредственный. Звезд с неба не хватает. Все, кто не справился в семинаре Рябича, автоматически переходили в семинар Кучина. Больше идти было некуда. Онипко не исключение. Он, конечно, старается, но, как говорится, Бог не дал.
— Тогда чем вы объясните такой успех?
— Ума не приложу, Всеволод Никитич. Впрочем... Вы знаете, что Ксения Рябич... ну, что она близка с этим Онипко?
— Да, теперь знаю.
— Тогда, может быть, она как-то посодействовала тому, чтобы, например, какая-то идея отца или, допустим, конспект будущей книги, стали доступны ее возлюбленному? Я склонен предположить, что так и было.
— А возможно, что и Ксения ни при чем. Онипко ведь бывал на даче Рябичей во время отсутствия профессора. Мог сам открыть компьютер или посмотреть его записи... А вы сами не слышали от профессора об этой идее?
— Именно о такой никогда. У него было несколько теорий относительно начала войны, но об этой мне ничего не было известно. Наверное, уместнее всего поговорить об этом с самим Онипко.
— Вы правы, — согласился Лобов и набрал нужный номер. — Вне сети.
— У меня где-то есть его домашний. Сейчас. — Родский полистал какую-то тетрадь и назвал номер.
Лобов нажал нужную комбинацию кнопок, и почти сразу ему ответил женский голос.
— Добрый день. Нельзя ли услышать Константина?
— Его не будет несколько дней. Он срочно уехал из Москвы.
— Спасибо. — Лобов повесил трубку и глубоко задумался. — То, что Онипко воспользовался идеями Рябича, — наконец произнес он, — это скорее последствия смерти профессора, а не ее причина. К тому же, поверьте мне, Онипко на убийство просто не способен. У меня, так сказать, глаз на преступников за долгие-то годы.
— Скажите, Всеволод Никитич, а меня вы поначалу тоже подозревали? — хитро прищурился Родский.
— Когда услышал о вас от Ксении как о талантливом ученике ее отца, естественно, заинтересовался. Но едва увидел, понял, что вы — не убийца.
— И на том спасибо. — Он помолчал немного, потом осторожно спросил: — Так кто же в таком случае? Кто?..
— Увы, всего я не могу вам сказать, Максим Эдуардович, в интересах следствия. Даже в силу моих симпатий к вам. Меня волнует одно: куда это пропали вдруг Тамме и Онипко?
— Как? Ирина Арнольдовна тоже исчезла?
— С концами, как говорится. Дома нет, на работе не появлялась.
— А вы были у нее дома?
— Нет, только звонил в дверь. Никто не открыл.
— А вы не предполагаете... — страшным шепотом, озираясь по сторонам, начал было Родский.
— Возможно, вы и правы, — не подавая признаков нетерпения, распиравшего его, ответил Лобов. — Ну, мне пора. Всех благ. Если что — обращайтесь... Кстати, как поступите с работой Онипко?
— По всем правилам я обязан ее принять для конференции. Другое дело, как он выступит...
— До свидания. — И Лобов стремглав, не вызывая лифта, сбежал вниз и позвонил Суровину:
— Николай Владимирович, нужно срочное разрешение прокурора на вскрытие квартиры Тамме... Думаю, найдем... Только завтра? Ну что ж, придется ждать.
Весь вечер Лобов пытался дозвониться до Тамме и Онипко. Тщетно. Полночи он ворочался, сознавая, что две зацепки, необходимые ему для окончательного прояснения дела, ускользнули из рук.
6
Третий день расследования принес Лобову две вести — хорошую и не очень. Прискорбной новостью было то, что суд согласился поместить Кучина в изолятор временного содержания. Суровин отправился арестовывать профессора прямо на кафедру, предчувствуя свой триумф. Лобов посоветовал ему не поступать так картинно, ведь, возможно, в дальнейшем придется перед Кучиным извиняться, но следователь был непреклонен.
«А у меня еще ни одного доказательства!» — сокрушался Лобов. Впрочем, хорошо было то, что разрешили вскрыть квартиру Тамме, и через час Лобов с бригадой слесарей и оперуполномоченными выехал туда.
Подъехали быстро. За дело, пригласив понятых, принялись без лишних проволочек. Вот тяжелая металлическая дверь подалась, и Лобов первым вошел в квартиру.
На первый взгляд, ничего подозрительного, беспорядка нет, следов борьбы тоже. Лобов прошел по комнатам, заглянул в ванную, на кухню. Собирался было вернуться в прихожую, но замер, ошеломленный. В углу оконного кухонного окна чернела арабская вязь: