Страница 18 из 59
— Тогда дела наши плохи. Святой воды нет, а главное, статьи нет в уголовном кодексе насчет упырей. А нет статьи — нет и преступления. Если упырство — или упырячество, как правильно? — не запрещено, следовательно, оно разрешено.
— Ты, Корней Петрович, когда-нибудь слышал о секретных статьях уголовного кодекса? Уверен — нет, иначе бы серьезнее отнесся к предположению более сведущего в подобных делах товарища. — Он встал, потянулся, всласть, с хрустом. — Пойду я. Нужно добровольную народную дружину возрождать. Пока в отдельно взятом районе.
— Серьезно?
— Куда серьезнее. Мобилизовать людей на поиск пропавших. Милиции одной не справиться — подвалы обыскать, погреба, всякие другие места... Да и кто даст санкцию на обыск? А если добровольно — другое дело.
Я подумал о пропавшем Фе-Фе.
— Тогда и меня запиши.
— Тебе других забот хватит. По докторской части. И смотри, с пистолетом не расставайся.
— А если дело столь серьезное, то нельзя ли не газовых патронов, а настоящих, боевых?
Ракитин как-то странно посмотрел на меня, потом сказал:
— У тебя самые что ни на есть боевые патроны, разве ты не понял?
И, более ничего не добавляя, ушел.
Шутит он, нет?
Я настроил будильник, лег на диван и поспал десять минут. Отличная метода. Если спать дольше, час, другой, то остаток дня будешь чувствовать себя разбитым и слабым. За десять минут не успеваешь разомлеть. А отдохнуть успеваешь.
Проснулся за секунду до звонка и стал вспоминать, что увидел в короткометражном сне. Или не увидел, а просто придумал.
Придумка не очень мне нравилась, даже совсем не нравилась, но пренебречь ею я не мог. Нацепил кобуру с пистолетом, поверх надел рубаху навыпуск — по случаю летнего времени сойдет, поменял в фонарике батарейки и спустился вниз. Под домом был подвал, разгороженный жильцами на клетушки, картошку на зиму хранить, прочее. Те, кто похозяйственнее, имели настоящие погреба, вне дома, а этот использовали для всякого хлама. Но замки на каждой клетушке висели могучие, словно хранилось в них достояние республики. Правда, сам подвал запирался на палочку, а то и вовсе не запирался. Сегодня вот не запирался. Палочка лежала рядом, а дверь была просто прикрыта.
Я ее распахнул, глянул внутрь. Не пахло ни сыростью, ни говнищем — в соседнем подъезде жил коммунальщик из районной администрации, и потому поломки и протечки устраняли с завидной быстротой. Завидной для тех, кто жил в доме по соседству.
Спустился на ступеньку вниз. Потом еще на ступеньку, на десятой включил фонарик.
Было спокойно и тихо. Я вытащил пистолет из кобуры, снял с предохранителя. Глупо, даже смешно. Выйду из подвала и посмеюсь от души.
Лестница кончилась, начался лабиринт. Где-то в трубах булькало, переливалось — Минотавру хотелось есть.
Я шел, глядя и по сторонам, и под ноги. Мусора в подвале было мало, когда прошлой зимой неделю стояла котельная, каждую щепочку подобрали на прокорм буржуек и впредь уже не бросали. Кто знает, какова будет зима нынешняя...
Замки на клетушках пребывали в исправности. Вот и моя клетушка, тоже под замком, хотя внутри ничего нет.
Я обошел подвал, но следов Федора Федоровича и других пропавших не нашел.
А разве могло быть иначе? Что им тут делать, в подвале, от кого прятаться?
Уже подходя к выходу, я увидел на полу клеенчатый лоскуток.
Поднял, пригляделся.
Когда человек рождается, ему на запястья привязывают клеенчатые бирочки, на которых написано, кто он, собственно говоря, таков. Чтобы не перепутать с другими младенцами.
Когда человек поступает на секционный стол, ему тоже привязывают бирочку, но уже на ногу. Обычно — на лодыжку. Если труп хранится в ячейке специального холодильника, то лежит он ногами к дверце. Открыл ее и сразу прочитал, тот труп или не тот. У нас холодильника нет, но порядок, он для всех порядок. И я лично написал на бирке: «Баклашова Н. И. 1962».
И теперь эту бирку я нашел в подвале собственного дома.
10
Конечно, в подвале холоднее, нежели на улице или в квартире. Но не настолько же!
Дрожь колотила, трясла, едва ли не ломала.
Я поспешил наверх.
По счастью, никто меня в подъезде не встретил.
Ах, каким искушением была бутылка «Гжелки», в ней оставалось еще достаточно, стакан с лишком мужества и отваги, чуть тепловатых, но полностью готовых к употреблению.
Вместо этого я неспешно поставил на огонь чайник. Газ по трубам пока шел, а кончится, у меня примус есть.
Я следил за чайником и предавался пустым размышлениям. Потихоньку уходит — не страх, нет, что страх, страх штука полезная, мобилизует силы. Уходит ужас, парализующий, обессиливающий, лишающий проблеска мысли ужас.
Когда вода наконец вскипела, я нашел приемлемое для рассудка решение. Совсем недавно здесь, на этой кухне, капитан Ракитин говорил о том, что если убрать все невозможные объяснения, то оставшееся, как бы маловероятно оно ни было, и есть верное. Неспроста говорил, с намеком.
Приход сюда мертвого тела, упыря, я считаю совершенно невероятным. Не верю я в упырей. А вот если кто-то, рассказав про предстоящий обыск подвалов, подкинул в подвал ярлычок — маловероятно, но возможно. Не буду указывать пальцем, хотя знаю, что этот кто-то Ракитин и есть. Дурацкая шутка. Крайне маловероятная шутка. Но куда вероятнее, нежели крадущийся в ночи упырь.
И потом, откуда мне знать, что именно Ракитин считает смешным? Как он, собственно, относится ко мне? Вдруг я ему неприятен, хуже того — ненавистен. Маловероятно? Но вероятнее, чем упырь. Вдруг он и похитил тело. Не представляю зачем, но еще труднее представляю упыря.
Я поднял с пола за уголок клеенчатый ярлычок (конечно, мои отпечатки на нем есть, так они и с самого начала были, мне б чужих не попортить) и спрятал в пластиковый пакетик.
Чужая душа — потемки. Иногда. Иногда же она — черный, густой, беспросветный мрак. И никакой фонарь, никакая свеча тот мрак не рассеет. Сунется самонадеянный человечек в чужую душу, а мрак его окутает, опутает и засосет, как Черная Топь. Есть в районе такое местечко. Километрах в двадцати. Стра-а-ашное место, говорят. Сам я там не был, но слышал, как им пугают детей.