Страница 13 из 59
Но стоило профессору приехать в братскую советскую республику, как приключился очередной переход количества в качество. Выяснилось, что освободившейся от ненавистного русского ига стране требуются кадры исключительно титульной нации, а уж об окладах, жилье и академической мантии чужеземцу и думать нечего. Чемодан-вокзал-Россия, такой лозунг вывесили над входом в университет обретшие национальное самосознание студенты.
Фе-Фе и уехал. Вернулся в Черноземск немного напуганный, немного голодный, но предвкушающий радость воссоединения с любимым коллективом.
Коллектив же отчего-то радости не испытал. Бывшее его место стало для кого-то своим, и чтобы его вернуть, требовались не только связи, но и доллары. Ау Фе-Фе и рубли-то кончались. Хорошая должность в больнице тоже стоила доллары. А на плохонькую брать профессора, доктора наук, без пяти минут академика как-то не решались. Долго тянулась история трудоустройства Фе-Фе, долго — и закончилась здесь, в центральной районной больнице.
Могло быть и хуже.
Новая, молодая жена осталась где-то в Черноземске, но это уже совсем неинтересно — так заканчивал рассказ Фе-Фе после очередной попойки. Я выслушал эту историю раза три, после чего под благовидным предлогом от общения за бутылью самогона уклонялся. Не то чтобы брезговал Фе-Фе, кто я такой, просто тягаться с ним в пьянке мне не под силу.
Одна работа как-то оживляла Фе-Фе, вот я ему работу и подкинул.
Сделал доброе дело.
Начало дежурства. Солнце только-только село за горизонт, и потому невропатолог выпить успел немного, граммов сто настойки боярышника. Еще пятьдесят он выпьет к полуночи, еще — часам к трем утра, и последнюю стопочку уже после сдачи дежурства. Проверено многажды. Снимает, некоторым образом, стресс. Но по виду не скажешь, пятьдесят граммов настойки он выпил или пятьдесят капель.
Я столь долго думал о Фе-Фе потому, что судьба его меня и занимала, и пугала. Пройдет совсем немного времени, и я, не став ни доктором наук, ни профессором, тоже буду начинать дежурства с пузырька боярышника.
Я опять порадовался, что день прошел трезво. В новооткрытом обществе анонимных алкоголиков районного центра Теплое, состоящем из одного меня, подобная психологическая поддержка считается действенным средством.
Придя домой, я поздоровался с Маркизой, переоделся в затрапез, выпил стакан противного зеленого чаю (противный, а аппетит отбивает) и начал рассматривать подарки. Пистолет мне понравился куда больше баллончика. Умом я понимал, что он, пистолет, может запросто спровоцировать на выстрел из оружия настоящего, того, что с пулями. Баллончик в этом смысле предпочтительнее. Но, с другой стороны, сам вид пистолета действует на хулигана весьма отрезвляюще, а баллончик, что баллончик... Одни слезы...
Фу, какие хулиганы! Мне ведь упырей бояться велено, «мнимовоскресших». Детей Луны.
Колышков, что ли, натесать. Дубовых — по одним источникам, осиновых — по другим.
Топор у меня был, туристский, когда-то я в туристические походы ходил. Потом в другие походы, не туристические. От первых остался топорик, от вторых — лопатка саперная. И топором, и лопатой — хоть брейся, до того остры. Лежат себе в кладовочке, всегда готовые к труду и обороне. Я, словно известное животное господина Буридана, гадал, что выбрать. Если возьму лопатку, соседи решат, будто мне хочется выкопать ямку и посадить дерево. Вишню у дороги, например. А если я возьму топорик, то они решат, что я хочу срубить что-нибудь, вроде засохшего клена у той же дороги, который часто цепляет прохожих, а некоторым даже рвет одежду.
Топорик я положил под диван, а лопатку носил то в коридорчик перед дверью, то в ванную. Никак не мог решить, где она нужнее. Моюсь я, например, намылился мылом душистым, а в дом упырь пробрался. Что прикажете делать?
Решил, раз уж пришла идея, помыться. И только ступил ногою в горячую воду, как стук в дверь.
Положим, упырь стучать вряд ли станет, но я все равно вздрогнул. Потом вытащил из воды ногу, вытер ее. Закрыл кран и накинул банный халат.
Вышел в коридорчик и покосился на Маркизу. Та оглядела меня с сомнением, но давешних воплей не повторила.
Ну, не упырь, значит.
И я пошел к двери.
Стук повторился. Сейчас, когда мне не мешал шум набираемой ванны, я готов был поставить бутылку «Гжелки» против бутылки яблочного уксуса, что стучит Фе-Фе.
И не обманулся. На пороге стоял именно он — пахнущий настойкой боярышника, в криво сидящем халате (не банном — медицинском) и с перебинтованной правой рукой.
— Угадай с трех раз, кто это меня тяпнул? — сунул он повязку мне под нос.
— Собака Баскервилей?
— Осталось две попытки.
— Просто упал и ударился о камень?
— Два раза за неделю я не падаю. Последняя попытка.
— Иван Харитонович?
— Кусачий, однако, у нас сторож, собаку держать не нужно.
— Глубоко? Нужно обработать?
— Уже. Даже противостолбнячную сыворотку ввели. Анна и ввела.
— А как насчет антирабической?
— Никакого бешенства нет, хоть я и не рабиолог. Отличие очевидное.
— Нет? А что есть?
— Случай спонтанной ликантропии.
— Чего?
— Наш Иван Харитонович вообразил себя оборотнем. Кто ни подойдет — укусит.
— Что же делать?
— Что, что... в Соколовку везти, вот что.
В Соколовке находится областная психиатрическая больница, и среди жителей Черноземской губернии бытует выражение «Соколы по тебе плачут», выражение явно не лестное для того, кому адресуется.
— Он, поди, не дастся.
— Я, пока он кусался, вколол ему реланиума изрядно.
— Значит, Иван Харитонович...
— Еще часов пять проспит, или даже шесть.
— Где?
— В машине. Я его по «скорой» и отправил. Созвонился с Соколовкой, там мой знакомый работает. Примут.
— С кем отправил?
— Не с Аней, не волнуйся. Твоего санитара послал сопровождающим, из кадаверной. Ему деньги нужны, а тут, пока туда, сюда, сверхурочных и набежит. Да еще проценты за психиатрию... Будет доволен.
— Ладно. А зачем ты ко мне-то зашел?
— За медицинской помощью. «Скорая» повезла нашего кусаку в Соколовку, Анна в приемном осталась, а я решил дойти до тебя. Очухаться от пережитого. Не каждый день ведь подвергаешься нападению доброго знакомого.
— Ты хорошо знал сторожа?