Страница 8 из 57
Были эпизоды просто обидные. В одной строительной фирме я изъял целый ворох финансовых документов, привез в прокуратуру, чтобы изучить вместе с экспертом. И вижу накладную с такой резолюцией: «Взять гвозди, молоток, веревку и повесить следователя».
В первый год работы были промашки и посерьезней, о которых надо говорить отдельно.
Тосковал ли я о прежней жизни? Она ушла в сны. Мне виделась желтая степь, покрытая сухой ломкой травой; палатки, выгоревшие до белесой прозрачности, спальный мешок, из которого во сне я почему-то никак не мог вылезти; шурфы, из которых почему-то никак не мог выбраться... Ребята снились. Палевого цвета тарбаган являлся частенько: сидел радом с норой и ухмылялся.
Впрочем, предаваться воспоминаниям было некогда — работа на дрожащих нервах и в каком-то дико-танцевальном ритме...
Как-то утром я получил письмо на свой домашний адрес. Вернее, записку. Тетрадный листок, который не то из-за мятости, не то из-за жеманности никак не хотел покидать конверт и цеплялся за него на манер репейника. Неотчетливые карандашные буквы походили на дорожки от следов насекомого, блуждавшего по бумаге...
«Серега, ты говорил, что жизнь коротка, потому что дни короткие. Теперь они у меня длинные, но нужны мне, как тарбагану компас. Скоро бежит тот, за кем гонится овчарка. А если птица, да все по темечку, да каменным клювом? Кабы знать да ведать... Ты все объяснял двумя словами: такова жизнь. Серега, а вдруг она не такова? Мой адрес ты знаешь. Не верь тому, что она про меня наговорит. Алексей».
Леха...
Что это? Записка сумасшедшего, пьяная весточка или крик о помощи?
Глава 2
Ко мне одновременно не явились два свидетеля. Выпавшее «окно» времени я решил использовать рационально — съездить на квартиру Алексея. Отыскав в записной книжке его адрес, я отправился...
Дверь открыла крупная женщина средних лет. Я представился:
— Здравствуйте, мы с Алексеем Ладошиным вместе работали в геологических партиях. Я — Сергей Рябинин.
Женщина задумалась. Ее лицо отчетливо выражало два настроения одновременно: кислое — от появления нежданного гостя, и сладковатое — от необходимости быть вежливой. Победила вежливость.
— Прошу...
Двухкомнатная аккуратная квартирка. Я уселся в кресло и приготовился слушать. Хозяйка села на диван и, видимо, тоже готова была слушать.
— Дарья Ивановна, как тут поживает Алексей после степей и шурфов?
Она запахнула халат с таким решительным недовольством, будто я попросил у нее денег.
— После последнего полевого сезона он шибко изменился. Знаете его любимое выражение? Играй, пока играется.
— И с кем он играет? И во что?
— С бутылкой.
— В экспедициях он не пил. Мы с ним не один год ездили.
— А теперь аж булькает. Как-то достал бутылку и сообщает, что эта водка произведена из воды, натаянной из льда айсберга. И всю емкость вылакал.
В поле Леха выпивал как все — редко и по чуть-чуть. Мне показалось, что я знаю Алексея лучше, чем жена. И пока его дома нет, надо супругу расспросить поподробнее.
— Дарья Ивановна, вы сколько лет замужем?
Наверное, в моем вопросе послышалось сочувствие. Напряжение ее отпустило. У меня же мелькнуло: а с чего эта напряженность? Что особенного в том, что пришел старый приятель мужа?
— Одиннадцать лет в браке. А познакомились мы с ним в бане.
— Вместе мылись? — пошутил я.
— Работала я там массажисткой, делала тайский массаж. А он работал механиком в Бюро малых котлов. Ну, тогда Алексей был совсем другим. Умный был. Его спросишь, так ответит не сразу.
— Разве это признак ума?
— Ну да, он же думает. Но это было давно. Теперь остались лишь обломки чувств.
Слово «обломки» к ней не шло, поскольку размером и белизной она походила на крупную снежную бабу в халате. Недоставало лишь носа-морковки. И подобающих глаз не было, круглых и угольных, — те, что видел я, звались щелочками. Они сверкнули, вернее, она ими зыркнула:
— Да еще трубадуршу завел.
— Что еще за трубадурша?
— Какая-то сексуально-недоупакованная баба...
— У него с ней роман?
— У алкашей не романы, а скоренькие анекдоты.
— По этому поводу с Алексеем ссорились?
— По знаку он Козерог. Я пригрозила ему рога обломать.
— Обломали?
— Не успела.
Что-то заждался я Леху. Уже час сижу. С его женой стало разговаривать неинтересно, поскольку я понял, какого сорта эта женщина.
— Дарья Ивановна, не пошел ли ваш муж в поликлинику?
— Зачем?
— Наложить повязку на обломанные рога.
Она не улыбнулась. Вернее, улыбнулась широко открытым ртом. При узеньких глазках, да широко открытым ртом... Наверное, так улыбаются кашалоты, если только они улыбаются...
— А он вообще не придет, — сообщила она с дозой скрытого торжества.
— Почему?
— Хоронится от милиции.
— С какой стати?
— Человека он убил.
— Леха?
— Он только с виду тихий.
— Как убил, когда, почему? Вы что-нибудь знаете?
— На моих глазах убил.
А в моих глазах возникло, как вспыхнуло, письмо Алексея: «Не верь тому, что она про меня наговорит...» И стал ясен невразумительный текст... И почему написал именно мне: кому же еще, как не следователю прокуратуры?
— И кого же он убил?
— Свою трубадуршу.
— Как это случилось?
— Был у нас «Опель»...
— Ага, сбил машиной? — почти облегченно догадался я, потому что не из ружья, не ножом, не топором.
— Кабы да абы... Ехали мы с ним поздним вечером с дачи. И вдруг она, трубадурша, преградила дорогу. Лешка открыл дверцу — она и прыгнула в машину, как заводной чертик, и просит подвезти. Это при мне-то! Лешка повел себя по-мужски: дверь открыл и вытолкал ее, как парашютиста из самолета.
Супруга умолкла: то ли предалась воспоминаниям, то ли впала в тихую эйфорию по поводу мужественного поступка супруга.
— Где же здесь убийство?
— Все произошло на скорости. Из машины она выпала головой об асфальт и не встала больше.
Так, скорее всего, это неосторожное убийство. Надо поговорить с Лехой — зря он боится: за неосторожное убийство, как правило, до суда под стражу не берут. Надо бы глянуть материалы дела. Но кто бы мог подумать: тихий и молчаливый Леха — убийца!
— Это еще не все: он дом спалил.
— Чей дом?
— Нашу дачу в садоводстве «Яблонька». Только построили, из бруса, в два этажа... Теперь у меня ни машины, ни дачи.
— Умышленно поджег?