Страница 57 из 63
— Ну и что? Таких случаев полно на транспорте. Обязательно кто-нибудь зазевается и чего-нибудь себе защемит. — Капитан милиции Анатолий Коляда достал из кармана дезодорант для рта. — Вот вчера приходили две местные достопримечательности, слесари-алконавты Константинов и Логинов с автобусного завода. Пьянь пьянью, а туда же — права качали. Мол, у одного сумку защемило дверями, а другой пытался помочь, да и вырвал из телогрейки кусок ваты. Так в голос здесь и орали: «Тр-ребуем компенсации! И не тр-рожьте нас!» — Капитан живо изобразил имевшую место сценку, и Ольга невольно улыбнулась.
— Ох, настырные... А у тебя ерунда какая-то. Хорошо еще, что пацан ногу не сломал...
Два месяца назад Коляда поставил себе новые коронки, но нерадивый дантист что-то сделал не так, и зубы продолжали гнить, распространяя неприятный запах. Анатолия Сергеевича это очень раздражало: все-таки с людьми приходится работать. Но было недосуг искать более квалифицированного врача, и капитан спасался пока импортной ментоловой пшикал кой.
— Да как вы не понимаете? Ведь сандалик исчез! Размяк и стек! Впитался насухо и исчез! — Ольга всплеснула руками и задела стакан с водой, стоявший на столе. Вокруг его дна образовалась неровная темная окантовка из пролитой воды, быстро впитавшейся в сукно.
Анатолий Сергеевич в очередной раз посмотрел на девушку, сидевшую напротив за столом в душной, прокуренной и пропитавшейся запахом пота комнате Голицынского линейного отдела внутренних дел. Ольга немного успокоилась и сидела, опираясь на локти. Русые волосы, немного вытянутое лицо, усыпанное веснушками, прямой нос, выгоревшие брови, родинка слева на шее — ничего особенного, такие девицы с пластиковыми пакетами, на которых изображены какие-нибудь джинсовые страсти, во множестве разъезжают туда-сюда по железной дороге.
Но ее глаза... От небольших темных зрачков расходились размытые серые полоски, очерчивая неровные зеленоватые сектора радужки с изумрудными зернами окантовки. Какой-то завораживающий, гипнотический узор, и Анатолий Сергеевич вдруг вспомнил, как в молодости, вечерами возвращаясь после проводов своей будущей жены, любил останавливаться на пешеходном путепроводе-мостике, взметнувшемся высоко над рельсами, и, вдыхая запах от печек поездов дальнего следования, ждать электричку. Хитросплетения сетки проводов начинали нервно вибрировать, по ним пробегало быстрое цыканье, на некоторое время все замолкало, погрузившись в паузу ожидания — музыку тишины. Вдруг, на самой глубокой немой ноте, издалека доносился резкий саксофонный глас, и опять ненадолго возвращалась тишина. Потом пробегали всполохи и, словно из-за ширмы, выкатывались яркие огни, плывущие над бесконечными иглами освещенных рельсов, все ближе и ближе, до различения поделенной на мелкие квадратики поверхности стекол фар, и — «шш-шырп, туу-тутуух» — проскакивал пучок света, оставалась лишь толстая гусеница вагонов, которая, раскачиваясь и постукивая колесами на стыках, торопливо продавливала членики своего перетянутого тела в проем путепровода.
Глаза девушки, сидящей перед капитаном, очень напоминали те стремительно приближающиеся фары электрички: такая же еле уловимая ячеистая структура, те же зерна-катафоты, россыпи бледно-зеленых пятнышек, и те же линзочки, складывающиеся дробящимся скоростным узором. И, смешиваясь с узором радужки, постепенно исчезало недовольство капитана тем, что он на службе, а сегодня по телевизору футбол, что приходится сидеть здесь, а не одному дома без тещи и жены, которые уехали окучивать картошку, да и дочь Лариска уже ускакала с женихом на танцы, и это, может быть, единственный вечер на неделе, когда можно расслабиться и насладиться покоем, украсив его парой бутылочек холодного пивка...
— Давай-ка успокойся и рассказывай все по порядку.
— Да, в общем-то, я уже почти все рассказала...
Милиционер снял фуражку и положил ее на стол. Из корзинки, стоявшей на стуле рядом с Ольгой, высунулся котенок, вопросительно посмотрел на незнакомый предмет и, не обнаружив опасности, принялся умываться. Анатолий Сергеевич отметил, что уже не испытывает недовольства очередным происшествием, а, наоборот, хочет как можно дольше сидеть и разговаривать с Ольгой в этой казенной комнате, где днем обычно толпятся потные безбилетные дачники, попрошайки с картинно неумытыми детьми на руках, цветасто-пыльные цыганки с босыми ногами и прочий люд, по желанию или по обстоятельствам связавший определенную часть своей жизни с железной дорогой. Он заглянул в лежащий на столе протокол.
— Ну, и какие теперь у тебя планы?
— Вообще-то, я к бабушке в деревню ехала, в Тимохово. Навестить хотела. А теперь боюсь...
— Чего же ты боишься, глупенькая?
— Ее, электрички. Или чего-то рядом с ней... — Ольга провела ладонью по лбу. — Ну, не знаю я... Я всегда железную дорогу любила, а теперь... Тот сандалик исчезающий все время перед глазами, голубенький такой... Жутковато...
Капитан Коляда представил, что и его Лариска может вот так же сказать «жутковато», вот так же сидеть на казенном стуле перед незнакомым и обремененным своими заботами служащим, вот так же далеко от дома захлебываться в море своих эмоций, ища поддержки. Он посмотрел на часы.
— Хорошо, Александрова Ольга, поедем-ка мы вместе. И тебе, и мне будет спокойней. Тимохово ведь где-то между Звенигородом и Скоротово находится?
— Да. Но ехать лучше до Звенигорода, оттуда автобус ходит.
...Капельки на двойном хвостике существа иссякли, и оно прервало работу. Темные кожистые веки медленно опустились, открыв рубиновые глаза без белков. Золотистая шерстка на темечке встопорщилась, из нее параболическими антеннами поднялись два гладких розовых ушка. Существо замерло в ожидании.