Страница 18 из 258
Выскочив в коридор, я на мгновение замерла, любуясь нитями магии, вьющимися вокруг меня, ластящимися, словно огромное нечто, ожидающее похвалы. Но отреагировать на увиденное не успела. Повторный вскрик ребенка заставил меня кинуться в покои девочек. Запертая на засов с внутренней стороны дверь не стала для меня препятствием. Немножко фантазии, чуточку силы, и засов, мешающий мне войти, порадовал, бесшумно осыпавшись ржавой трухой, а вот открывшаяся мне картина заставила меня ужаснуться.
Дверь открылась от легкого толчка совершенно бесшумно, и потому меня заметили не сразу. Они все находились в центре комнаты. Старшая, Маурика, прижимала к себе Никаэль, зажимая ее рот ладонью. Настури же стояла, вытянув вперед оголенные руки, покрытые красными полосами, вспухающими прямо на глазах. Ее губы были закушены, из глаз катились слезы. А еще рядом с ними стояла высокая, плоская как доска, крупная женщина в черном платье. Ее черные с проседью волосы были убраны под белый чепец. Лицо сильно напудрено. Щеки нарумянены. И в данный момент прямо на моих глазах она с каким-то злорадным удовольствием, ясно отпечатанным на ее лице, стегала девочку по рукам гибким прутом.
– Прекратите! – вырвался у меня крик.
О-о-о. Она остановилась, но все ее злорадство и негодование тут же хлынуло на меня.
– Кто вы такая, милочка? И как вы сюда вошли? Не смейте вмешиваться. Барон мне доверил своих дочерей, и я уж постараюсь, чтобы они выросли послушными и праведными леди.
– Я хозяйка в этом доме, баронесса Таира Вранская, и поэтому я требую, чтобы вы объяснили, за что именно получает наказание баронесса Настури.
– Но… – засомневалась воспитательница. – Госпожа баронесса больна и не выходит из своих комнат.
– Сегодня вы помешали моему отдыху, и потому я хочу знать – за что?
Быстрого и внятного ответа мне не суждено было дождаться. Мадам начала качать права.
– Но я не обязана отчитываться перед вами, госпожа. Барон подробно обговорил со мной меры наказания и частоту их применения. И насколько я знаю, во время его отъезда вся власть над слугами переходит к эконому. Именно он определяет людей на работы, он следит за ее выполнением и он же выплачивает слугам жалованье. И вам, госпожа баронесса, ввиду вашего плохого самочувствия, следует вернуться в свои покои и не вмешиваться в дела, в которых вы совершенно не разбираетесь. И поверьте мне, воспитание бастарда в лесу и воспитание леди в доме законного отца сильно отличаются друг от друга.
Она говорила, а я закипала, как чайник на плите, оставленный без присмотра. И к концу ее речи магия вокруг меня уже не вилась ласковыми нитями. Она скручивалась в жесткие жгуты, и потому, стоило только этой «швабре» закончить свои поучения, я ударила ее этими жгутами словно хлыстом, имеющим не один конец, а как минимум семь. Эта слишком самоуверенная дама не смогла сойти с места, а ее одежда не защитила ее тело от моего призрачного хлыста. Зато она вполне смогла почувствовать мой гнев. И самое главное, в отличие от ребенка, молча терпеть боль она не умела. Орать начала сразу. И даже когда, после всего-то двух ударов, я прекратила ее сечь и повторила свои вопросы, она продолжала вопить.
Что делают на земле, пытаясь привести в себя истеричку? Правильно – дают пощечины или обливают водой. С водой я перестаралась. Но… Не я виновата. Я ведь еще только учусь. Короче, я, как в кино, щелкнула пальцами, представив в уме, как поливаю эту крикунью из небольшого кувшинчика, и уронила ее на пол обрушившимся на нее потоком воды. Хорошо хоть краткосрочным. Раз, и все. Мокрая, как курица, тщательно умытая и при этом чуть не захлебнувшаяся мадам сидит в луже на полу. Мне же никто не напомнил, что моя стихия земля и вода не должна мне подчиняться. А сама я об этом не вспомнила. В общем, получилось, что получилось. Но самое главное, она не орет уже. Третий раз вопросы повторять не пришлось.
Со слов «курицы» вырисовывалась совершенно безрадостная картина. Она, в полной уверенности в своей правоте, утверждала, что девочки уже успели погрязнуть в грехе и разврате. Они делали ошибки в тексте молитв, произносимых пред едой и после нее. Они осмелились ползать по полу вслед за жучком, попавшим в комнату через щели в оконных рамах. Старшая ни в какую не хотела правильно запоминать буквы и все время ломала перьевые ручки, две за полгода, она специально ставила кляксы при начертании слов и предложений из священного писания. А Настури наказывают сегодня третий раз за то, что она не отвечает на вопросы, заданные именно ей.
Барон совсем недавно оговорил с наставницей дочерей этот вопрос отдельно, и потому она просто обязана заставить девчонку заговорить. Ей дозволены любые наказания. Она даже может приказать не кормить строптивицу, если та не прочтет вслух молитву пред едой. Сидящая на полу в луже женщина продолжала бормотать обличающие баронских дочерей речи, а я смотрела на них и не могла понять. Где она видит пороки и грехи?
За время нашего столкновения девочки не сдвинулись с места ни на миллиметр. Настури все так же продолжала стоять, вытянув руки вперед, глядя в никуда. И только старшая уже не зажимала ротик младшей.
Как же мне хотелось подойти к скорбящей из-за «необоснованных» обид бабе и пнуть ее хорошенько ногой. Не раз так пнуть. И не одной ногой. Но я прошла мимо, сцепив зубы, даже не замахнувшись. Я опытный маньяк. Все успею, все смогу, и отомстить, и наказать. От ее же нытья меня отвлекала сейчас другая проблема. Чужая боль. Я не была уверена, что смогу вылечить что-нибудь серьезное, но успокоить болевые ощущения и убрать воспаленные рубцы попробую. И все же… Как спокойно я жила не чувствуя ничего!
Глава 8
Пальцы мои касались кожи на руках ребенка, легко и невесомо скользя по вспухшим красным полосам, убирая их, успокаивая боль, а губы шептали наговор нашей старенькой няни, работавшей в детском доме, в котором я жила на Земле. Именно этими присказками она успокаивала нас, словно заговаривая наши ранки и ушибы.
– Ветерком ласковым, лучиком теплым, добротой сердца моего, отведу я боль твою, и будет забота моя защитой тебе. Успокоится душа твоя, и прибудут с тобой Боги отныне и вовеки.
Магия откликалась на мое желание помочь. Позади же меня продолжала причитать так и не поднявшаяся с пола мокрая, угрюмая старая дева. Вот только ее проблемы не волновали меня совершенно, от слова совсем. Обращала внимание я в этот момент только на удивленные и испуганные моей заботой глаза стоящих передо мной детей. Девочки не понимали происходящего в их комнате.