Страница 99 из 111
– Имя-то какое светлое. А ты – дурак!
Иванов это знал и сам. Душа тосковала по домашнему уюту, семье, счастью, так глупо потерянному.
Ночью Иванову не спалось. Он уже долго лежал с открытыми глазами, неотрывно глядя в одну точку на потолке. Думал о своей жизни. О своей непутевой жизни.
– Саня, ты чего не спишь? – неожиданно прозвучавший в тишине голос Виктора вернул Иванова к действительности.
Виктор спросил полушепотом, а показалось, будто эхо отразилось от стен палаты, – такая тишина стояла в здании и за окном на улице.
– Все нормально, – тихо ответил Иванов.
– Давай спать, – Виктор стал укладываться поудобнее, и под его массивной спиной резко и противно заскрипела кровать. По палате прошла затихающая волна шевелений и стонов.
– Извините, – прошептал Виктор в темноту и снова пошевелился.
Теперь уже под его большим телом кровать громко заскрипела с повизгиванием железа. Но к удивлению Иванова, никто не проснулся.
– Бля, койка чертова! – тихо выругался Виктор.
Минут через десять он уже мирно посапывал. Иванову не спалось. Стараясь не шуметь, он перебрался с кровати на подоконник к открытому окну, через которое летняя ночь приятной прохладой неслышно входила в палату, она несла запахи и звуки ночного города. Иванов смотрел на дремлющий госпитальный забор, на залитую неярким фонарным светом пустынную улицу, деревья, еле слышно перешептывающиеся с неспящим ветерком, на глубокое звездное небо с миллиардами звезд. Там, за забором, существовала по другим законам и правилам другая, кажущаяся теперь очень далекой и даже непонятной жизнь с отдыхающими после рабочего дня людьми, с музыкой и весельем, кафе и ресторанами, любовью к девушкам, семейными заботами – мирная жизнь. Неужели и он когда-то был ее частью? Теперь к прошлому нет возврата. Жить, как раньше, уже невозможно. Ведь параллельно с этой опрятной и красивой жизнью существует другая – страшная, грязная и жестокая. Жизнь рядом со смертью. Две уродливые сестры: война и смерть, они вместе гораздо сильнее своей чудовищной разрушительной силой, сильнее этой, проходящей за госпитальным забором спокойной и размеренной жизни. Мальчишки, еще вчера гулявшие по этой вот улице, не успевшие ничего ни понять, ни измерить в своей короткой мирной жизни, сегодня возвращаются домой из-за черной черты, жестоко рассекающей два разных измерения, две разные жизни, эти мальчишки возвращаются домой, имея короткий и ужасающий своей простотой номер – «200». «Груз 200» – это гробы. Иванов насмотрелся на них еще там, «за речкой», в Афганистане, а потом и в Чечне. Пилоты вертолетов «Ми-8» – рабочие лошадки войны: им и возить, им и стрелять. Иванову не привыкать к такой работе. Но сколько же еще нужно перевести убитых и раненых солдат, чтобы получить ответ на вопрос «Зачем?» Кто-то там наверху, играя в войну, увеличивает счета в банках. А российские ребята погибают за то, что не умеют выбирать себе правителей. И оправдана ли в таком случае вера в разумного царя? На эту тему Иванов после возвращения с похорон Наташи написал песню со словами:
Мимо госпиталя, прервав размышления Иванова, по спящей улице проехал одинокий автомобиль. Сквозь звук мотора из мощных колонок в салоне пробивалась ритмичная музыка. Водитель ехал не один – с дамой. «Отдыхают люди, – улыбнувшись, подумал Иванов. – Вот бы сейчас прокатиться по ночному городу!». Это желание оказалось настолько осязаемым, что Иванов даже представил себя за рулем иномарки, едущей по сверкающим огнями улицам. Но мешала левая рука в гипсе. Скорее бы его сняли, что ли! А то рука под гипсом чешется – сил нет! Спасибо, научили опытные мужики, и Иванов по случаю приобрел длинную спицу: под гипс ничем не залезешь, а спицей очень даже удобно.
Подышав на подоконнике еще немного, Иванов перебрался на кровать и спокойно заснул.