На изломе

– Вот и я не люблю, коллега! – Ващенка сделал особое ударение на слове «коллега». Дождавшись, когда Иванов с Михаилом перестанут смеяться, он сказал уже серьезно:

– Нина очень хороший человек. Мы с ней о многом переговорили. Не везет ей в жизни, но она не теряет чувства юмора. И добрая она.

– Добрая, – поддакнул Михаил. – Никому не отказывает.

– А кому от этого плохо? – спросил Иванов.

– Да никому, – равнодушно пожал плечами Ковалев.

– А знаешь, Миша, мне сегодня Наталья одну правильную вещь сказала, что не знаем мы женского сердца, порой, не чувствуем женской души. Нам этим девчонкам каждый день «спасибо» говорить надо: и Наташке, и Марине, и Иринке, и Тамаре, и Нине, и всем-всем, кого коснулась эта война. Ведь только они нам, мужикам, помогают успокоить наши изуродованные души! И они их лечат. Лечат, Мишка! Ты это сам знаешь. Правда, у нас тут еще есть выбор: наркотики и водка. Но это уже для слабаков…

– Полностью поддерживаю, – серьезно сказал Ковалев. – Особенно после Андрюшиного примера: на вид – не богатырь, а обязуется излечить всех женщин в госпитале вместе с медперсоналом, сестрами и санитарками. Преклоняюсь перед будущим подвигом!

– Спасибо, конечно, за доверие, но вы переоцениваете мои скромные возможности: про санитарок я ничего не говорил, – сдержался Ващенка. – И тут работать всем звеном надо. Может, даже и полком.

– Специалист! – ухмыльнулся Ковалев. – Быстро схватываешь.

– Теперь, Андрюша, в нашем звене, – обратился Иванов к Ващенке, – будет свой специалист симпатичного профиля: «летчик-гинеколог второго класса».

На квартире Михаила ожидал неприятный сюрприз: там была Ирина. Ковалев вытащил ее из ванной, где та пряталась. Вечером Ирина обещала ему, что только приведет подруг, а сама не останется. Но нужно было знать Ирину! Теперь Иванову стала понятна причина испорченного настроения Михаила. Ковалев вытащил Иринку за руку в коридор полностью одетой, но даже Иванов не верил в ее клятвы, что она ни с кем из парней не переспала. Наверное, просто не успела исчезнуть до Мишкиного прихода.

– Маринка вчера не пошла, а ребята попросили остаться потанцевать, и все! – горячо убеждала она Михаила, честно глядя ему в глаза. – Я только компанию составила. Спроси у всех, если мне не веришь!

Все – это четверо парней звена, почти уже одетых, и еще три не знакомых Иванову девушки, одетых только наполовину. У всех тяжелые мутные взгляды, лица помяты. Разборка между Ковалевым и Ириной давила всем на нервы, надо было что-то срочно предпринимать. Иванов обратился к своим товарищам:

– Вижу, что отдохнули вы неплохо. Приберитесь тут, и через десять минут жду всех на улице.

Теперь надо было выручать Иринку.

– Миша, остынь. Если не веришь ей – набей морду мне. Только не ори при всех – пользы от этого не будет.

Михаил зло посмотрел на Иванова:

– Это к нашему с тобой разговору о душе. Ты ей веришь?

– Верю, – честно ответил Иванов, потому что имел в виду не Иринку, а душу.

– Да идите вы все!.. – Ковалев выскочил из квартиры, со всей силы хлопнув дверью. Ситуация развивалась не лучшим образом. Схватив скулящую посреди коридора Иринку за руку, Иванов затащил ее обратно в ванную и прикрыл дверь.

– Ты что, совсем сдурела?! – зарычал он на нее.

– А чего вы так рано притащились? – чуть не плача, ответила виновница скандала.

– Ты бы хоть меня предупредила.

– Я не хотела, так все получилось! – уже не стеснялась слез Ирина.

– Уж ты-то «не хотела»! – передразнил Иванов. – Правильно говорят, что красивым Бог ума не дает. Как теперь быть с Мишкой?

– Я попрошу у него прощения, – ревела Ирина.

– Ладно, – Иванов, успокаивая, обнял ее за плечи. – Проси. Может, простит. А плакать будешь перед Мишкой. Но я бы на его месте не простил.

– А ты думаешь, что твоя Наташка лучше, что ли? – всхлипывая, выговорила Ирина.

– Эх ты… – спокойно сказал Иванов и, не удостоив ее даже взгляда, вышел из ванной.

Михаил ждал внизу на улице и разговаривать с Ивановым не захотел. Когда все, кроме Ирины, вышли, Ковалев зашел в подъезд. Какой у них там состоялся разговор – можно было только догадываться.

По дороге в общежитие Иванов думал, что сегодня для полного счастья ему не хватает того, чтобы его как командира «выдрали» перед строем полка за «самоволку» звена. Но когда они прибыли в расположение, оказалось, что их никто не искал. В такой подарок судьбы Иванов поверил с трудом. На аэродроме он ожидал, что вот-вот командир полка вызовет его «на ковер», но все было спокойно. Причина вскоре стала ясна: прошлым вечером новый комэск «обмывал» с начальством свое назначение и «нализался» так, что не смог добраться до расположения эскадрильи и ночевал в гостинице в комнате замполита полка. Все это выяснил незаменимый Ващенка.

– Как говорится, везет дуракам и пьяницам! – балагурил на радостях Андрей. – Командир, если мы не пьяницы, тогда кто?

– А ты сам подумай, кто в армию сам идет, тем более в нашу? – беззлобно зубоскалил в ответ Иванов.

– Обижаешь, Саня. А если идут не от хорошей жизни?

Иванову снова вспомнился ночной разговор с Наташей.

Летная ночь прошла как обычно: взлет – посадка, взлет – посадка. Только в Ханкале Иванову запомнилась группа молоденьких солдат – человек восемь, особняком стоявших в стороне от всех. Иванов подрулил вертолет на стоянку, недалеко от этой группы, и выключил двигатели. Пока велась разгрузка-погрузка, он подошел к солдатам.

– Здорово, бойцы! – поприветствовал он бодро.

– Здравия желаем, – ответили они тихо и недружно. В глазах этих ребят он увидел столько боли и пустоты, что ему стало даже как-то стыдно за свое хорошее настроение.

– Что такие невеселые?

Молчат, опускают глаза.

– Из госпиталя?

– Нет, – глядя в землю, ответил один.

Видя, что разговора с ними не получается, Иванов отошел. Объяснил ему все армейский прапорщик – старший этой странной группы.

– Из плена пацаны. Кастрированные. Везу вот по домам – отвоевались. М-да! Что матерям говорить буду? – прапор закурил, пряча глаза, будто это он сам был виновником их беды.

Иванов почувствовал, как остатки хорошего настроения совсем исчезли. С чувством необъяснимой вины он смотрел на этих восемнадцатилетних ребят, у которых уже никогда не будет детей, жен, которые уже никогда не смогут испытать счастья любить женщину.